Поговорила матушка со мной и пошла домой. А мне так хорошо, так весело стало! Я уж и пел и плясал около свиней, чуть ли не целовать их был готов.
Вечером пригнал я свиней и тут же побежал к матушке. Она показала мне тятенькино письмо; такое оно было красивое: цветочек на конверте, лепесточки красные и зеленые. От радости я даже заплакал.
Вот однажды в праздник под вечер прибежал я к матушке, а там гости сидят: Пятрас, докторский кучер, и Антанас, почтовый сторож. Оба принаряженные, в калошах, с папиросами.
Узнали они, что тятенька прислал нам денег. Принесли булок, угощают матушку. И бабушку приглашают угощаться. Всё они уговаривают матушку дать им денег взаймы. Просят, молят, обещают большие проценты платить, а деньги, мол, они вернут по первому матушкиному требованию.
Матушка упирается, не хочет давать. Но они стали ей руки целовать, уговаривать и наконец уговорили. Пообещала она им дать деньги, но только на самый короткий срок. Панычи написали расписку, подписались оба и отдали маме, а она дала им деньги.
После этого матушка посылала письма отцу — одно, а потом другое, но ответа так и не получила.
Пришла зима. Я от Бабраса вернулся домой. Матушка бывало все плачет да плачет, и мы, голодные, ревем, а от тятеньки писем нет как нет.
Съели мы весь хлеб. Денег нет. О должниках ни слуху ни духу, оба уехали в Ригу, и оттуда матушке — ни ответа, ни привета.
Потом матушка заработала немного денег, купила ржи и понесла зерно смолоть на мельницу. Черпала матушка муку да задела краем юбки за вал, ее валом и закрутило. Вытащили матушку чуть живую. Пожила она еще несколько дней и умерла. Бабушка плачет, руки ломает — куда теперь она денется с тремя малыми ребятишками?
Зиму мы кое-как прокормились. А весною нас разобрали люди: меня взял Диргилас свиней пасти, Юозука — Гельжинис гусей гонять, а Оняле, хоть и маленькую, увезла тетушка Якштене за ребенком присматривать.
Бабушка осталась одна, без хлеба. Взяла она мешок и пошла побираться.
Весна пришла холодная: ветры с дождями, часто и снегу подсыпало. Пиджачишко у меня рваный, ноги босые стынут. Свиньи визжат и норовят всё домой убежать, в хлев забраться. Хочется и мне в хате погреться, но хозяйка кричит, велит гнать свиней назад. Привязался ко мне кашель, кашляю я без конца. Кашляю, кашляю, потом повалюсь на землю и в судорогах корчусь. Ночью все никак заснуть не могу, кашляю — ух-ух-ух! — как будто деревья рублю. Лицо у меня распухло, глаза покраснели; ноги еле тащу.
— Корь это, должно быть, — определили взрослые.
Хозяева испугались, как бы я не заразил их детей, и прогнали меня к бабушке. Тащился я, тащился, каждую минутку отдыхал и еле к вечеру доплелся домой. Бабушка вернулась вечером и нашла меня на пороге. Сняла она с меня пиджачок, уложила меня в кровать и накрыла овчиной.
Вскипятила она мне настой из трав, я напился горячего и уснул. Но утром проснулся, смотрю — руки у меня в пятнах и в сыпи, шершавые, как будто кто их колючками ободрал. Бабуня обрадовалась, что я начал говорить.
— Всю неделю ты лежал, как бревно, — рассказывала она, — не думала я уже, дитятко, что ты поправишься.
Как стал я выздоравливать, сильно есть мне захотелось.
А бабушка плачет: нет у нее ничего. Наварит она черной бурды или сделает хлебной тюри — я и хлебаю. Терплю, чтобы только бабушка не плакала.
Скоро начал я уже садиться в кровати. Бабушка пошла побираться. Вдруг как-то утром подъезжает кто-то и останавливается у самых наших дверей. Гляжу, а это Гельжинис вносит в комнату нашего Юозука. Положил его поперек кровати, на мои ноги. Юозук, весь бледный, посиневший, закостенел, как палка, и глаз не открывает. У меня к горлу подступил какой-то комок, давлюсь я им — ничего не вижу. Слышу только слова Гельжиниса:
— Все вы такие, жабята! Заболел корью, залез в каморку под клеть и ничего не говорит! Пополз ночью к пруду, напился, конечно, воды столько, сколько в него влезло... А назад уже и не вернулся. Утром нашли мы его у пруда чуть живого... Одно горе с такими ребятами!
Спрашивал меня еще Гельжинис о чем-то. «Где, говорит, старуха?» Но я не мог ни слова вымолвить. Гельжинис повторил еще раз: «Жабята вы все, жабята!», и уехал.
Хотел я Юозука перетащить, положить рядом с собой, но у меня не было сил. Будил я его, кричал: «Придвинься ко мне!», но так ничего и не добился. Уложил я кое-как ноги его на кровать, укрыл овчиною, улегся рядом с ним, обнял и согревал его своим дыханием. Через некоторое время он зашевелился и еле внятно прохрипел: «Пить». Достал я жестянку — пустая. Вылез я, пошел к ведру за водой и свалился на пол. Полежал я, полежал, потом набрал воды и дал Юозуку напиться. Губы у Юозука пересохшие, язык белый, жесткий, головы он повернуть не может. Взял я ложку, налил воды ему в рот — он проглотил. Опять лег я с ним рядом, грел и поил его весь день.
Вечером пришла бабушка. Как увидела она Юозука полузамерзшего, стала плакать над ним.
— Не плачь, бабуся, — говорю ей: — я его отогрею.
