Воробей — фррр, фррр! — вспорхнул и спасся из кошачьих когтей.
Залетел он в кусты, хмель сошел с него, радуется он, прыгает, чирикает.
Кот прищурился на воробья, облизнулся, проглотил слюну, пошевелил усами и замяукал:
— Постой, не хвастайся, я еще до тебя доберусь!
С самого раннего детства меня пугали школой. Как только бывало начну я шалить, бегать, сейчас же отец грозит мне:
— Ну-ну, напроказничай ты только мне! Вот отдам тебя в школу, пускай разделают там твою шкуру под орех!
Я был старшим среди детей. Бывало, как только раздразню своих младших братьев и сестер, так мало того, что ремнем меня настегают, но еще и школой начинают пугать.
Вот и сообразил я, что школа — это такое место, куда непослушных детей отправляют в виде наказания. Там их бьют и стегают.
Однажды утром отец разбудил меня и говорит:
— Вставай скорее, обувайся, поведу тебя сегодня в школу.
Мне еще хотелось поспать, но от слов отца весь сон моментально с меня слетел. Вскочил я, кидает меня и в холод и в жар, сердце бьется, руки дрожат, даже кажется, что волосы дыбом встают и за ушами что-то копошится.
— Готовь скорее завтрак, — сказал отец матери: — сейчас поведу Пранца в школу. Довольно ему баклуши бить.
Я весь задрожал. Вытащил из-под лавки лапти, нашел за печкой портянки, но мне все никак не удается завернуть ноги как следует: то тут, то там вылазят тряпки.
— Ты что это так плохо обулся? — спрашивает отец и не замечает, что у меня и руки и колени дрожат.
Сели мы за завтрак, но каша не лезет мне в горло.
После завтрака отец надел сапоги. Я накинул свой зипунишко, нашел шапку, и мы отправились.
Отец идет впереди и все нравоучения мне читает, а я плетусь позади и только слезы глотаю, иду да хнычу да нос вытираю.
Подошли мы ближе к местечку. Я решил, что некрасиво так реветь: увидят люди и скажут: «Что это за пастушонок идет за отцовской спиной да мычит, как теленок!»
Вытер я еще раз рукавом нос, а полой — глаза и перестал плакать.
Вошли мы прямо в школу.
Отец поздоровался с учителем и сказал, что привел сына записывать в школу. Учитель спросил, кто я, откуда. Принял меня и в книгу записал.
Уходя, отец попросил учителя не жалеть меня и хорошенько драть с меня шкуру.
Остался я в школе, смотрю по сторонам, жду, когда и кто начнет меня драть.
Ребят собралось много, и больших и маленьких; они игрушки разные из карманов вытаскивают, показывают друг другу, меняются ими.
А у меня ничего нет, я от зависти только слюни глотаю. Потом решился и говорю им:
— Завтра и я тоже не с пустыми руками приду: у меня есть вырезанная из дерева трубка и дудочка из пера.
Ну, сейчас же перезнакомились мы с ребятами, завели игры.
Пришел учитель, ученики разбежались по местам, и меня рядом с другими посадили за парту.
Учитель на черной доске, что стояла напротив, начертил какой-то белый крючок. Такие же точно крючки он и нам велел в тетрадки переписывать, а сам ушел.
Сколько кто таких крючков понаставил, нас и не беспокоило: мы только хохотали, толкались да баловались.
Вечером возвратился я домой, собрал на завтра все свое имущество, чтобы не позабыть: дудочки, трубочки, ножичек. Рассовал все это по карманам и на следующий день в школу с собой потащил. Авось, думаю, я их на лучшее что-нибудь выменяю.
После урока учитель нас отпускал на перемену. Мы бегали по двору, по улице.
Вскоре я с учителем свыкся, вижу — никто меня не дерет. Учителя мы редко видели. Крючки в тетради мы все больше сами вычерчивали, кто сколько хотел.
Дома отец спрашивал меня:
— Ну, как с ученьем, нравится тебе в школе?
— Все очень хорошо, все очень нравится, — быстро отвечал я отцу.
Но вот в одно прекрасное утро отворяются школьные двери настежь и входит ксендз.
У меня в глазах помутилось. Все ребята в страхе разбежались по местам, стоят, как истуканы. Ксендз громадный, высокий, толстый, с черными волосами, и глаза черные, лицо красное, одежда до земли. Потом я узнал, что он всегда носил с собой за голенищем нагайку.
Шагнул он через порог, ни слова не вымолвил; уселся, обвел всех нас глазами, и начался урок.
— Старкус! Расскажи, когда ты готовишься к исповеди?
— Я... я... после ужина, когда поем и в кровать укладываюсь...
— Ах, так ты к исповеди в кровати лежа готовишься? Да еще и нажравшись, как свинья... Давай-ка лапу!
Схватил ксендз его за пальцы и по ладони линейкой — хлоп! хлоп! хлоп!
Ладонь сейчас же вспухла, как спелая слива, а у Старкуса так слезы и потекли. Ксендз устал, отдышался и крикнул:
— Скинделис, а ты к исповеди когда готовишься?
— Я... я... вечерком, когда кормлю скот...
— Ах, болван, он к исповеди готовится, когда скот кормит! Давай лапу!
Опять такое же хлопанье, до тех пор пока ксендз не утомился.
— Дудук! Когда ты к исповеди готовишься?
Дудукас догадался, что́ ему предстоит. Ничего не ответил, а только нюни распустил: беее, меее!
— Ах ты, жабенок, еще ничего не получил, а уже ревешь? Давай лапу!
Опять хлопанье, до тех пор пока ладонь Дудукаса не стала похожа на побитое яблоко.
