После этого я взял отпуск на две недели и поехал на юг, где тепло и солнечно, где можно напиться и забыться. Когда я вернулся, никто особенно не распространялся о произошедшем. Окружной прокурор упрятал дело в глубокий подвал, и только Господь помог бы тому, кто решился бы откопать этот случай.
Но никто и не собирался.
Всё это случилось давным-давно, но и по сей день я не выношу насекомых. Мухи сводят меня с ума. От кузнечиков у меня мурашки по коже бегают. А летом, когда начинают летать муравьи, меня едва можно вытащить из дома. Раньше я думал, что прошлое интересно вспоминать, но сейчас понял, что прошедшие годы — это то, что ты изо всех сил пытаешься забыть. Есть двери, которые не стоит открывать, и шкафы, в которые не нужно заглядывать. Ибо есть вещи, которые не могут убить даже сорок прошедших веков.
Они отправились в Аркем. В этот очаг заразы. В бурлящий котёл перешёптывающихся теней и запретных знаний. Это один из самых священных трудов, посланных нам Отцом нашим — наречение ведьмы. Связывание и очищение ещё одной богомерзкой языческой колдуньи. Накладывающей заклинания, призывающей демонов, сбивающей с пути истинных верующих и создающей кукол для чародейства. Ослепляющей глаза и пожирающей души. Морщинистой карги, проповедующей Старую религию и превращающей непорочность в гниль. Нет, Мэтью Старк и его напарник пока не знали имя обвиняемой, но они точно знали, что она — как и все ведьмы — была расползающейся опухолью в мире господнем.
Опухолью, которую сегодня они, несомненно, вырежут.
Они остановились на вершине холма с видом на город; их лошади нервно заржали при виде того, что им открылось сверху.
— Чувствуешь это место, Мэтью? — произнёс Томас Лич, натягивая повод, чтобы успокоить своего коня. — Чувствуешь, как оно проникает в тебя, как чума?
Мэтью Старк сидел на коне, прищурив серые, жестокие глаза и поправляя островерхую шляпу с пряжкой. У него были длинные тусклые волосы, ястребиный нос и бескровное суровое лицо. Вокруг привычно скривленного рта уже прорисовались морщинки, и сейчас он тоже морщился, испытывая отвращение к увиденному. Он перебросил струящийся чёрный плащ через плечо.
— Чувствую ли я? О да, чувствую, мистер Лич. Словно червь пожирает мои внутренности. Более того, я слышу этот запах: запах порчи и богохульства. Они прижились здесь, а теперь начали гноиться.
— Если бы у Короны была хоть капля здравого смысла, они бы приказали сжечь дотла этот рассадник чумы и дьявольщины. И я, мистер Лич, был бы только счастлив бросить первый факел в этот костёр.
— И я был бы на твоей стороне, как и всегда, — произнёс Лич, аристократично склонив голову.
Старк сжал рукоять своего меча; ему нравилось чувствовать ладонью его холод.
— Посмотрите вниз, мистер Лич, разве вы не ощущаете гнилость этого ведьмовского места? Нет, Аркем — не город, не деревня. Это гниющая кроличья нора, крысиная дыра.
И действительно, так Аркем и выглядел.
Кучей разваливающихся, прогнивших домиков, почти касающихся друг друга крышами, разбросанных хаотично по городку и перемежающихся узкими улочками и тропинками. Над линией горизонта возвышались искривлённые флюгеры, покосившиеся шпили крыш и раскрошившиеся дымовые трубы. Всё казалось неправильным, деформированным, геометрически нарушенным… Словно Аркем был построен в насмешку истинным верующим — разросшийся на некой общей могиле бледный грибок, тянущий свой мицелий в разные стороны. Невозможно было отделаться от мысли, что некогда эти дома стояли ровно и симметрично, но потом сгрудились вместе от невыразимого ужаса.
Лич считал, что это очень напоминает тесные средневековые трущобы в Центральной Европе.
— Едем, мистер Лич, — произнёс Старк. — Отправимся в это змеиное логово и разберёмся со всеми делами.
Перед ними открылся город, и они вошли внутрь него, поглощённого чудовищем и ставшего с ним единым. Они двинулись по извилистым мощёным улочкам; стук копыт коней отдавался громким эхом от заросших мхом стен домов и разваливающихся бурых остроконечных крыш. В городе воняло затхлостью и гнилью, как из сундука с давно хранимыми вещами. И чем ближе они подъезжали к центру города, тем удушливее становился смрад. Да и сама атмосфера была гнетущей: дома возвышались по обеим сторонам дорог, как надгробные плиты, прижатые друг к другу настолько тесно, что между стенами могли еле-еле разминуться двое. Всё это, несомненно, угнетало.
Они ехали по дороге, и вслед им из-за грязных ставней смотрели бледные лица. Седые старики и замызганные дети взирали через арочные дверные проёмы. Сгорбленные лавочники наблюдали из-за пыльных сводчатых окон. Похоже, незнакомцы были редкостью в этой деревне.