Мик не осмелился обернуться. Не смог посмотреть твари в лицо. С него хватило и горелой вони — хватило с лихвой. Он скрючился, спина пузырилась от ожогов, от волос поднимались струйки дыма. По лицу текли капли кислого вонючего пота — именно так тяжело пахла и его душа, испорченная грехом.
Руки ухватили его за плечи, пальцы прожгли рубашку. Он истерично продолжал молиться, и лишь закричал, когда пылающее копье прошило спину, яростно вонзаясь всё глубже и глубже. Хорошо, что все длилось недолго. Когда Мика словно пронзили раскаленным вертелом, волосы обгорели, и кожа полопалась от ожогов, глаза лопнули в глазницах и стекли по лицу потоками расплавленной лавы.
Но к тому времени его мозг превратился в пузырящийся серый пудинг, и он ничего не почувствовал, кроме воющего падения в пустоту.
Камилла. О, пожалуйста, пожалуйста, не разворачивай! Я этого не вынесу!
Кассильда (кладёт перед ними извивающийся свёрток.) Мы должны. ОН хочет, чтобы мы увидели.
Камилла. Я отказываюсь. Я не буду смотреть.
Кассильда Он извивается, подобно младенцу, но какой же мягкий — словно червь.
Камилла. Губы двигаются… но он не издаёт ни звука. Почему он не издаёт ни звука?
Кассильда (захихикав). Не может. Его рот полон мух.
В хаосе я обрела цель. В бедламе — ясность восприятия. Такова оболочка моей истории. А кровь и плоть моего маленького рассказа в том, что от безумия можно укрыться лишь под покровом безумия. Для тех, кто никогда не открывал книгу в этом мало смысла — блаженны кроткие и невежественные, — но те, кто это сделал (а таких много, не так ли?), поймут всё… и даже больше.
А теперь позвольте исповедаться, позвольте обнажить пожелтевшие кости моей истории. Как только та мысль пришла в голову, мне не оставалось ничего иного, кроме как довести её до конца и сотворить то, что от меня требовалось. Назовём это холодным, слепым порывом. Так всем нам будет проще. Психическим расстройством, безумием, очевидной одержимостью. Памятуя об этом, слушайте: в совершенно обычное утро вторника я купала малыша Маркуса. Я искупала младенца с мылом и тщательно ополоснула, потому что чистый ребёнок, такой мягкий, розовый и приятно пахнущий — это счастливый ребёнок. Пока он гулил и агукал, меня пронзили раскалённые иглы безумия. Я пыталась выбросить его из головы, пытался с себя стряхнуть. Но не могла от него избавиться, как не могла сбросить собственную кожу. Поэтому я прислонилась к ванне; из моих пор струился холодный и неприятно пахнущий пот.
То было причастие. Нечто — не смею сказать, что именно — сделало из меня соучастницу. Меня выбрали, призвали. И голос в голове, голос тихий и спокойный произнёс: «Король грядёт. Ты готова, и Он идёт за тем, что ему принадлежит».
Бездонная тьма в голове засосала мой разум в низшие сферы, и я узрела чёрные звезды висящие над опустошённым ландшафтом. Мои руки не принадлежали мне более, но являлись орудиями чего-то злонравного, вытеснившего мысли из моего мозга. В слабом свете флуоресцентных ламп ванной они — руки, выглядевшие жёлтыми и почти чешуйчатыми — схватили Маркуса за горло и удерживали под пенистой водой, пока он не перестал двигаться, пока его ангельское личико не стёрлось, не сменилось синюшным лицом трупа: губы почернели, розовая кожа покрылась пятнами, черные дыры глаз пристально смотрели прямо в водоворот моей души.
Как только акт завершился я сидела там и слезы текли по моему лицу.
Рыдая и всхлипывая, я изучала руки, которые только что убили моего дорогого мальчика. Я дотошно изучала их, понимая, что это не мои руки, но чужие; принадлежащие не мне, но тому, кто крался в безмолвном, вкрадчивом свете луны. Малыш Маркус камнем пошёл на дно. Звучит грубо, но весьма точно. Я знала, что в надлежавшее время он всплывёт. И к ужасу своему, я практически видела этот момент: из приоткрывшихся губ тёплой, пузырящейся воды, появляется сморщенное личико и его голос скальпелем вонзается глубоко в мой мозг.