Жар опалил ему брови, глаза будто закипели в глазницах, он уставился прямо в чёрную опаляющую сердцевину пожирателя огня и заорал:
— ВОТ! ВОТ ОНА! ПРИМИ ЕЁ КАК ПОДНОШЕНИЕ! ЗАБЕРИ ЕЁ ТЕЛО И ДУШУ! И ПОЩАДИ МЕНЯ, О, ПРОШУ ПОЩАДИ МЕНЯ!
Вот и весь ритуал.
Мик с воплем вбежал в квартиру, ввалился в дверь, чтобы избежать отвратительного обжигающего притяжения пожирателя огня. Он видел, как тот поглотил девчонку. Та закричала, едва пламя коснулось ее волос. И тут же к ней потянулось нечто, похожее на извивающийся, обгоревший язык сожженной ведьмы. Её не затащило в пасть, как остальных. По крайней мере, целиком. Скотч крепко держал её у дерева в вязкой и пузырящейся хватке, а она плавилась от невыносимого жара словно зефир… Шипела, брызгала искрами и наконец лопнула, разлетелась вихрем пепла.
Когда девчонку засосала чудовищная сущность, Мик украдкой взглянул на неё — всего на миг. В жерле бури он увидел обгорелый черный силуэт, который простер над городом крылья горгульи. Он стоял в мерцающем сиянии и вихре дыма всего секунду, опираясь на подобие сотни ветвистых ног. Тварь испустила пронзительный визг, словно миллион несмазанных петель, а потом расточилась в буре и пропала.
Ополоумевший и мокрый от собственной мочи, Мик на четвереньках заполз по лестнице. В дверь он вошел почти в истерике и бреду. «Девчонка… ох, блин… превратилась в хрустяшку», — вот и всё, что понял из его слов Гас.
Той ночью жизнь снова стала прекрасна, они были свободны как ветер, как говаривал отец Мика. Они уцелели, пожиратель огня от души набил брюхо. Здорово было просто вытянуться и не думать, что ещё может случиться. Гас ещё мучился совестью, но Мик знал, что он привыкнет. Он сам таким был во время первой отсидки. От того, чего он тогда насмотрелся, у него подвело живот и осталось неизгладимое впечатление, что люди — всего лишь копошащиеся в грязи звери.
Как он сказал Гасу после ванны, в которой пытался успокоить обожженную кожу: «Не воспринимай их как людей. Считай, что наши подношения… это скот. Не будешь резать скот, не попробуешь мяса, а если мы не предложим нашему приятелю пару лакомых кусочков, долго не протянем. Всё просто».
В таком образе мыслей была простая и полностью применимая к вопросу логика жизни. Гас только кивнул — собственно, чего ещё было ждать от пустоголового громилы вроде него.
Он не хотел знать, что произошло, но Мик рассказал, как было дело, со всеми шокирующими подробностями. Бедный Гас. Жесткий уголовник, крутой громила… его вывернуло. Он добежал до раковины и его тошнило всем, что осталось в желудке, а Мик смеялся. Гас кашлял и блевал минут пять-десять кряду. Будто он не желудок пытался опустошить, а избавиться от того, что засело куда глубже.
Мику было пофиг.
Черт возьмт, он был жив и теперь точно знал, что нужно делать, чтобы и дальше оставаться в живых. Работа, может, и грязная — Иисусе, ещё какая грязная — но как только избавишься от совести и прочей ерунды, вроде морали и этики, все сводится к простому выживанию наиболее приспособленного: чистой воды дарвинизм. А уж об этом Мик знал всё. Это был основной закон природы, которому он следовал всю свою жизнь.
Так что пока Гас стонал и кашлял, Мик наслаждался фактом собственной жизни. Поел консервированной фасоли и спагетти, добавил сверху венских сосисок и пирожных. Он наслаждался каждым куском. Смаковал, находя удовольствие в том, чтобы просто глотать и набивать живот.
Жизнь была прекрасна.
Той ночью, стоило уснуть, вернулись воспоминания, которые Мик так старался подавить: он снова был в школе имени Девы Марии. Отец Томми оставил его после уроков, нужно было вытереть доску, было как раз его дежурство. Все знали, что отец Томми всегда заставлял именно мальчишек вытирать доску, поскольку, как он выражался: «Это грязная работа и для барышень не подходит». Тогда Мик, конечно, не понимал значения этой фразы. Только позже она начала наполняться смыслом. В тот день, когда выбрали его, он сразу понял, что придется остаться, потому что отец Томми всё смотрел на него с особенным блеском в глазах.
Закончив с доской, Мик спросил, что ещё нужно сделать, и старый отец Томми улыбнулся. Губы у него были розовые и блестящие, словно свиные потроха, зубы в узкой усмешке казались очень острыми.
— Да-да, мальчик мой. Нужно еще кое-что сделать. Безусловно нужно, — он поднялся и, не прекращая улыбаться, положил Мику на плечо пухлую ладонь. Позже это оказалось единственным, что он запомнил: прикосновение руки, похожей на тёплое тесто, и зубастая ухмылка отца Томми — словно у выплывающей из глубины акулы.
— Пойдём, Майкл, зайдем во флигель. Я тебе кое-что покажу. Кое-какой секрет.
И от этого голоса внутри Мика что-то провернулось, будто ключ в замке. Он слышал в голове собственный голос — тот звал его из темноты, грустно и одиноко: «Ну уж нет, отец Томми, что-то не хочется. Не хочу я идти и смотреть ваши секреты. Вовсе они мне не нужны».
Но, конечно же, он пошёл.