Эти глаза смотрели на него жестко, смотрели прямо в него и, может быть, даже насквозь. Мистические и каббалистические, эти глаза выглядывали из пронизанных тенями ущелий, священных рощ и туманных горных вершин, где кланы ведьм собирались и пели свои песни, летали по воздуху на метлах, бросая руны и укрощая злых духов и злобные элементали.
— И ты хочешь, чтобы я воскресила твою мертвую маму, а? Воззвала ее из сырой могилы и из мира мертвых? — Мисси Кроу снова сплюнула. — Сделай себе одолжение, Люк Стрэнд. Забудь об этих мерзостях. Отвези ее домой, похорони как следует и помолись Иисусу.
— Но я принес деньги, — сказал он. — Все, что у меня было.
— Вот как? — oна вперила в него глаза, которые казались открытыми язвами и раковыми опухолями. — Тогда скажи это, Люк Стрэнд, скажи те слова, которые проклянут твою бессмертную душу на вечный ад. Скажи мне, что ты хочешь.
— Я хочу, чтобы ты воскресила мою маму… из мертвых, — выдохнул он, сдерживая дыхание.
— Ты желаешь воскресения?
— Да.
Без помощи Мисси Кроу Стрэнд перенес закутанное в саван тело мамы Люсиль в вонючую хижину через покоробленную дощатую дверь, обвитую плющом и лианами. Обиталище теней и пленных форм; столы, заставленные перегонными кубами, ретортами и высушенными останками животных; свечи из трупного жира, стекающие по полкам среди костей, и банки с плодами, плавающими в рассоле. Там пахло пряностями, пеплом и дублеными шкурами, полынью и дьявольской смолой, гниющей обшивкой гробов и кладбищенской землей.
— А теперь, Люк Стрэнд, будь любезен, выйди на улицу, пока я режу, шью и отрезаю, пока я извлекаю внутренности и произношу слова, посыпаю эфирными солями и согреваю эту бесплодную глину.
На это ушло около двух часов.
Затем все еще неподвижную маму Люсиль поместили обратно в ее ящик, пахнущий сыростью, карболовой кислотой, консервантами и холодным дождем.
Мисси Кроу, соломенная ведьма, взяла деньги и что-то прошептала в саван. Затем обратилась к самому Стрэнду:
— Отвези свою маму домой и похорони ее, сынок. За два дня консервации в земле она созреет, как квашеная капуста, а потом, может быть… может быть… если она поднимется, если она оживет, не давай ей соли и мяса. Запомни это, Люк Стрэнд, и я прощаюсь с тобой. И да помилует Господь твою языческую душу за то, что ты сделал и что еще сделаешь.
То, что делал Стрэнд, он делал в тишине, он делал в одиночку, он делал с безумием, щекочущим основание его мозга, и с лопатой в руках. И на том мрачном кладбище шелестели безымянные тени, мрачный свет отражался от прислонившихся надгробий, пауки щекотали темноту шелковыми нитями. Высоко наверху по небу скользила древняя луна, словно шелест шелка шкатулки, когда что-то далеко внизу созрело и приготовилось.
Это была ночь воскресения под той же пылающей, раздувающейся луной. Ночь раскопок и когтей влажной кожи земли, порезанной хирургическим лезвием лопаты, когда ужасная беременность достигла своего пика. Когда набухший живот кладбища создал мрачную пародию на жизнь из тлеющего продолговатого ящика в его чреве, холодному мясу было дано дыхание, а холодной глине — стерильное оживление.
Стрэнд махал лопатой, подбрасывая комья черной земли и придирчиво складывая их в кучу, как всегда. Он чувствовал
Когда он ударил по дереву и нашел этот прекрасный гроб из эвкалипта с железными лентами, он смахнул с него грязь, шепча что-то себе под нос, так как он был уверен, что что-то внутри шепчет ему.
Было ли это… это был звук скребущихся изнутри пальцев? Стук и шевеление, словно ребенок, заявляющий о себе из материнского живота? Нет, еще нет, еще нет.
Когда Стрэнд потянулся к защелкам на крышке гроба, его руки отдернулись, и какой-то ужасный голос в его голове потребовал ответить самому себе, что, по его мнению, он делает в этом месте, в этой клаустрофобной темноте.
И это задержало его на секунду или две, достаточно надолго, чтобы он услышал лягушачье кваканье из оврага, пение козодоев и жужжание ночных существ. Но затем его пальцы схватили эти защелки, расстегивая их, извиваясь вдоль шва крышки, и дождевой червь жирно свернулся под его рукой.
Затем крышка распахнулась, и его окутал поток влажного гниения и зловонного газа, от которого у Стрэнда встал ком в горле. Мама Люсиль лежала в своем шелковом погребальном халате, аккуратно сложив серые руки на груди. Ее лицо было бледным и осунувшимся, кожа там была тонкой и плотной, как будто череп под ней пытался протиснуться сквозь нее. Почерневшие губы оторвались от узких зубов в багровой трупной ухмылке.