— Джек… Каждому из нас уготована такая лодка. Последняя лодка, которая ждёт каждого из нас в нашем последнем порту. Каждому рано или поздно придётся отложить книгу, закрыть за собой дверь и спуститься вниз по холму.
— Скажи, как мне пройти сквозь зеркало!
— Ты не можешь, Джек.
Джек сделал шаг назад. Он так тяжело дышал, что у него закружилась голова, а сердце готово было вот-вот выпрыгнуть из груди. Жаклин стояла лишь в паре метров от него, её рыбьи глаза, большая грудь и мягкие, словно персик, половые губы. В голове у Джека, как картинки в калейдоскопе, проносились дни и ночи, проведённые вместе с ней.
Жаклин сказала:
— Джек… ты ничего не понял. Ничто в мире не меняется. Неужели ты не понимаешь? С самого начала все шло задом наперёд.
Он сделал ещё один шаг назад, затем ещё и ещё. Наткнулся на кровать и шагнул в сторону. Жаклин стояла, прижав ладони к стеклу, будто ребёнок у витрины с игрушками.
— Джек, что бы ты ни задумал — не делай этого.
Он не замешкался ни на секунду. Он рванул к зеркалу и, когда их разделял один последний шаг, вытянул перед собой руки, как пловец, готовый нырнуть в воду. Он врезался в стекло, которое тут же разлетелось на множество осколков и рассыпалось по полу. Он лежал на полу, а под ним лежала Жаклин.
Но это была не та мягкая, тёплая Жаклин, которая раньше прижималась к нему под одеялом. Эта Жаклин была острая, сверкающая — женщина, составленная из тысячи ослепительных осколков. В ломаной мозаике её лица он видел собственное отражение, разбитое на кусочки. Её грудь была двумя горками маленьких острых осколков, а ноги — острые, как турецкие сабли.
Но Джек был без ума от горя и желания, он по-прежнему хотел её, даже теперь, когда она разбилась. Он вставил свой напрягшийся член прямо в осколки её вагины, пытаясь войти все глубже, глубже, через боль, не обращая внимания на то, что стёкла срезают кожу с его окровавленных гениталий. С каждым разом осколки все сильнее и сильнее врезались в его плоть, впиваясь в пещеристую ткань, врезаясь в нервы, перерезая кровеносные сосуды. Он и сам уже не различал границ между агонией и удовольствием, между потребностью в удовлетворении и самоистязанием.
Он прижался к Жаклин изо всех сил и поцеловал её. Ему отрезало кончик языка, всё лицо покрыли кровоточащие порезы.
— Вот мы и вместе, — проговорил он, задыхаясь. Из его рта толчками вытекала кровь. — Мы вместе!
Обеими руками он сжал её грудь, и осколки до самых костей разрезали три пальца. Указательный палец левой руки держался лишь на тоненьком кусочке кожи. Но Джек продолжал прижиматься к ней бёдрами, несмотря на то, что его член давно уже превратился в изорванный кровавый лоскут, а мошонка была изрезана до такой степени, что тестикулы вывалились наружу и свободно болтались на семенных канатиках.
— Мы вместе… вместе. Мне все равно, где быть, лишь бы рядом с тобой.
Он истекал кровью, пока не обессилел; теперь он просто лежал на ней, часто и тяжело дыша. Становилось все холоднее, но ему было плевать, ведь у него была Жаклин. Он попытался поменять позу, улечься поудобнее, но Жаклин под ним захрустела, будто была сделана вся из разбитого стекла, и больше в ней ничего не было.
Так прошёл день, будто бы во сне, будто в стихотворении закончилась очередная строфа. Солнечное пятно опустилось на пол, и окровавленные осколки засверкали в его лучах. Джек посмотрел на собственное отражение в щёках Жаклин и подумал: теперь я понял, что она имела в виду, когда говорила о последней лодке в последнем порту.
Сгущались сумерки, и комнату наполнили тени.
«Но всё растёт узор немой,
И часто, в тихий час ночной,
За колесницей гробовой
Толпа тянулась в Камелот.
Когда же, лунных снов полна,
Чета влюблённых шла, нежна,
«О, я от призраков — больна!»
Печалилась Шалот».
В полночь в квартиру Джека ворвался Пуни Пуни. Войдя в спальню, он сделал три шага и остановился.
— О, мистер Погреб-по-немецки, — вырвалось у него. Он зажал рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос, хотя никто не услышал бы его. — О, мистер Погреб-по-немецки…
Он завернул тело Джека в разноцветный плед, который лежал на кровати, и вынес его на улицу. Погрузив его в багажник своего старенького коричневого «Камикадзе», он повёз его к причалу. Ночь выдалась безоблачная, звезды сияли в небе так ярко, что трудно было различить, где заканчиваются огни города и начинается небо.
У одного из пирсов он нашёл заброшенную прохудившуюся лодку. Он положил в неё Джека на спину, так, чтобы взгляд его глаз был направлен на созвездие Кассиопеи. Затем отвязал лодку, столкнул её в воду, и она, кружась, отчалила от берега. Вокруг сверкали огни Камелота: красные, жёлтые, зелёные…
Выпрямившись и засунув руки в карманы, Пуни Пуни провожал лодку взглядом.
— Человек не должен стремиться исчезнуть во тьме, мистер Погреб-по-немецки. Тьма заключена лишь в запертом шкафу.
Ночью был отлив, и лодку занесло прямо под мост Золотые Ворота.
