Несчастье случилось в январе 1937 года, когда одним морозным утром Винсент Грейлинг ехал в Кембридж и врезался на своём «Додж Бизнес Коуп» в заднюю часть мусоровоза. Серьёзных повреждений он не получил, но он ударился головой о руль и получил сотрясение, а после того, как сотрясение прошло, он обнаружил, что его синестетическая чувствительность резко ослабла.
Он больше не мог стимулировать свои чувства, чтобы воссоздать Веру — или, по крайней мере, не настолько полно, как до аварии. Он замечал, как она пробегает между деревьями, и слышал, как она смеётся, но не более того.
Двадцать лет он пытался вернуть её в том виде, в каком она была. «
Но он не подумал о том, что оставил себя самого на своих записях, свою тоску, своё горе — всё увековечилось на виниле. Точно так же, как Винсент Грейлинг смог воскресить Веру, стимулирование чувств Мартина воскресило самого Винсента Грейлинга.
Следующие пять лет Мартин оставался в доме на Оливер Роуд. Он написал множество научных статей по разным формам синестезии, таким как графемная синестезия, когда буквы и цифры для некоторым людям видятся цветными; хромостезия, когда музыка, либо иные звуки могут создавать эффект волн, пятен или даже фейерверков; лексико-вкусовая синтестезия, когда слова имеют разный вкус, вроде мёда, ржавчины, зелени.
Однако же самое передовое своё исследование он держал в секрете — продолжение дела, начатого Винсентом Грейлингом. Он ненавидел Винсента Грейлинга тёмной, горькой ненавистью, которая по прошествии лет ни капли не уменьшилась, но его записи и записные книжки были единственным способом вернуть себе то, что у него отняли.
Он записывал результаты своего последнего акустического опыта, когда в дверь кабинета постучались.
— В чём дело? — спросил он.
Пятилетняя белокурая девочка в розовом трикотажном свитере и красном комбинезоне «Ошкош» вошла в комнату. Её волосы были затянуты двумя красными резинками.
— Папу-у-уль — робко протянула она, — мы можем пойти в парк покататься на санках?
Мартин отодвинул стул, и девочка забралась к нему на колено.
— Не сегодня, милая, — ответил он. — Дороги очень скользкие, а мы же не хотим повторения истории?
— В смысле?
Мартин покачал головой.
— Лучше тебе не знать, поверь.
В этот момент раздался голос снизу.
— Сильвия, та опять надоедаешь папе?
— Нет, мамуль! — откликнулась девочка.
Затем она повернулась к Мартину и сказала:
— Я ведь тебе не надоедаю, папуль?
— Нет. Конечно, нет. Нисколечко.
Она сморщила лобик и дотронулась до его левой щеки кончиком пальца.
— Тогда почему ты плачешь?
