— Терранс Артур Колман, — прозвучало это так, будто он его арестовывал.
— Это на самом деле он? — спросил сержант с благоговейным страхом.
— Он самый. Мы не смогли его поймать, разве не так? Но дети, над которыми он надругался, кажется, умеют резать горчицу.
По дороге к машине Леонард мельком взглянул на кафе «У пруда». У освещённого солнцем окна, спиной к нему, сидела женщина с растрёпанными светлыми волосами.
Он машинально прошёл ещё немного, а потом остановился и обернулся, чтобы снова посмотреть на неё. И хоть лица было не видно, волосы у неё были точь-в-точь как у Каси — будто это и была она. Кася часто в шутку называла свою шевелюру львиной гривой.
И все же Кася была во Вроцлаве, в Польше, почти в восьмистах милях отсюда. Не могла она сидеть в кафе Уолтона-на-Холме, что в графстве Суррей, в Англии — тем более что она даже намёком не предупредила, что собирается приехать и повидаться.
И все же Леонард был так заинтригован сходством, что вернулся, толкнул дверь и вошёл в кафе. Девушка за стойкой готовила капучино, стимер оглушительно шумел, но она улыбнулась и помахала ему, будто знакомому — хотя он никогда раньше здесь не был.
Он подошёл к окну. Солнце на миг ослепило, но потом он понял, что это и в самом деле Кася. Больше просто некому. Он никогда раньше не встречался с ней лично, но видел где-то двадцать-тридцать её фотографий — дома, на прогулке в лесу или на Песочном мосту, когда она любовалась Одером. От солнца её волосы, казалось, занялись огнём, а сама она смотрела на него поверх кружки с кофе лукавыми зелёными глазами.
— Кася? — спросил он.
— Конечно. — Она отставила кружку в сторону. — Я ждала тебя. Ты же сказал, в три, так?
Леонард выдвинул стул, сел рядом.
— Не помню. Я совсем не ожидал тебя встретить.
— Ты собирался показать мне свою студию. Не передумал?
— Нет, ну что ты, конечно нет. Но когда ты приехала? Поверить не могу, что пригласил тебя, а потом начисто все забыл. Как такое вообще можно забыть?
— Да ерунда, — ответила она и взяла его за руку. Ногти у неё были выкрашены серебристо-зелёным, в тон глазам, лаком, на запястье виднелся браслет из зелёного жемчуга. — Сейчас я здесь, а остальное не важно. Как говорят у нас, в Польше: miłość pozostaje świeża nawet wtedy, gdy ser pleśnieje.
— Да ну? И что бы это значило?
— «Любовь остаётся свежей, даже когда сыр заплесневел».
Леонард рассмеялся и покачал головой. Он всё не мог поверить, что это и правда Кася. Но вот она, собственной персоной — кошачьи глаза и высокие скулы, и чуть надутые губы, блестящие, будто она только что целовалась. Он даже запах её духов чувствовал — цветочно-фруктовый. Что-то от Кельвина Кляйна, кажется.
На ней был короткий белый жакет, прошитый тонкой серебряной нитью, а под ним темно-зелёная футболка.
— Вам тоже латте, сэр? — спросила девушка за стойкой.
— Нет, спасибо. Мы пойдём прогуляемся.
И, не успев глазом моргнуть, он обнаружил, что они уже не в кафе, а стоят под буками у пруда Мир. Он не помнил, как оплачивал счёт или как переходил дорогу, но вот они — у кромки воды, небрежно держатся за руки, и им так уютно рядом друг с другом, будто они не один год прожили вместе.
Пруд был извилистый и широкий, и к вечной стае крякающих уток присоединились три надменных лебедя. Обычно здесь можно было встретить не меньше полудюжины человек, подкармливающих хлебом птиц, но этим утром не было никого. Казалось, опустела вся деревня: ни припаркованных у обочины машин, ни собачников на вересковых пустошах по ту сторону дороги. Только они с Касей — и безоблачное небо, которое отражалось в гладком пруду, словно в зеркале.
— Так что ты сейчас рисуешь? — спросила Кася.
— А, портрет одного знакомого. Он председатель местного гольф-клуба. Такой румяный, что у меня весь кармин кончился — пришлось смотаться в художественный салон за новым тюбиком.
— Мне нравятся твои сельские пейзажи. Леса, побережье. И обнажённые.
— Да, я бы, конечно, предпочёл рисовать пейзажи и женщин. Но за портреты хорошо платят, а у меня ипотека. Да и есть что-то надо.
— Ты так красиво рисуешь женщин. И даже больше — они получаются такими живыми. Будто ты смог передать не только их внешность, но и душу. Как бы так сказать?.. Ты понимаешь, что под этой красивой грудью бьётся живое сердце. Вот почему меня сразу привлекли твои картины.
— Как-нибудь надо и тебя нарисовать, Кася. Надолго ты приехала? И где остановилась?
Кася отвернулась, посмотрела на пруд. Небо будто нахмурилось, хотя на нем было не видно ни облака. Начал подниматься холодный ветер, завыл, будто с намёком. Взвихрил сухие осенние листья — они разлетелись по тропинке и зашуршали у лодыжек, а потом унеслись к воде.
Кася внезапно обернулась.
— Леонард, я не хочу тебя потерять. — На её ресницах блеснули слезы. — Ты мне нужен. Прошу, скажи, что никогда меня не бросишь.
