Он помял пластырь в руках, счистил с него блестящую бумажку. Потом нарочно уронил. Кусочки полетели вниз, как лепестки цветка и приземлились на её рубашку.
Ухватившись за липкие края пластыря, он опустил его марлей на ранку.
Ему хотелось сделать ей больно.
Ему хотелось схватить её палец, надавить, вцепиться в край раны и потянуть кожу, чтобы она дёрнулась, чтобы закричала.
Быстро, как только мог, он прижал пластырь к ране, прилепил его, отвернулся и устремился в кабинет.
— Чарльз? — окликнула она. — Чарльз, ты в порядке?
Он не ответил. Он плюхнулся в свой вращающийся стул, скрючился и обхватил колени.
Позади раздались её тихие шаги. Она положила руку ему на плечо.
— Что случилось?
— Просто… порезы. Мне от них плохо.
От её руки вдруг стало тесно в штанах.
— Если бы я знала… Это что, фобия какая-то?
— Может быть, наверное.
Она смягчилась:
— Так вот почему ты всегда носишь с собой пластырь, да?
— Ага.
Она похлопала его по плечу.
— Может, тебе от свежего воздуха полегчает? — сказала она. — Может, пойдёшь уже. А я закрою библиотеку.
— Хорошо. Спасибо.
Он дождался, пока она ушла и вышел с портфелем на улицу. Вечер был туманным и слякотным.
Взволнованный воспоминаниями о порезе, он задержался у входа. Вскорости погас свет в верхних окнах. Он представил её там, одну среди стеллажей, её порезанный палец, нажимающий на кнопку выключателя.
Его швейцарский нож бугорком прижимался к бедру. Он скользнул в карман брюк и погладил гладкую пластмассовую ручку.
И попробовал на вкус мысль о том, как исполосовать её этим самым ножом.
Он отвернулся от библиотеки и медленно пошёл прочь.
В своей квартире, в трёх кварталах от кампуса, Чарльз улёгся спать. Но не заснул. В голове кружились мысли о Линн.
Линн училась на магистратуре. Как и Чарльз, она подрабатывала в Уитморской библиотеке. Все знали, что они работают в одно и то же время. На него падёт слишком много подозрений.
Кроме того, она ему на самом деле нравилась.
Он попытался. Он попытался думать о других.