— Это печальное положение дел. Вступив в сан, мы стремимся к прекрасному, жаждем жизни духа, которая возвысит нас над заботами повседневности. Но обнаруживаем, что ждать надо очень долго. Иные находят эту духовную красоту в детях и теряют чувство пропорциональности. Просто сбиваются с пути.
— А вы, вы что, тоже сбились с пути?
— Не смеши меня. Я как раз из тех, кто вообще не находит никакой особой красоты в детях. Они просто крикливые и незрелые. Но ты купился на эту пропаганду — ты видишь в нас монстров?
— При жизни моего отца в нашем доме побывало множество священников. Одни казались вполне обыкновенными. Тогда как другие, хоть я и не «покупаюсь» на то, во что они верили, до сих пор представляются мне самыми восхитительными и самоотверженными людьми, каких я видел в жизни.
Священник вздохнул, рассмеялся:
— Ну, я бы так не сказал, поверь моему опыту.
Уоткинс сосредоточился на глазах. Неверно переданные глаза не компенсирует никакая другая часть портрета.
— Так вы хотите сказать, что и ваша вера не слишком крепка?
— С моей верой в Бога все в порядке, дитя мое. У меня проблемы со смертными.
— Значит, вы верите в то, что зло присутствует в мире.
— А по-твоему, нет?
— Да, но мне хочется знать, почему. Разве ваш бог, бог, в которого верил мой отец, не всемогущ? Для чего же он тогда позволяет зло?
Священник смеялся.
— Быть может, твои сомнения в собственной оригинальности оправданны, Эс Ди. Уоткинс Вопрос о зле? Почему злой процветает, в то время как праведный страдает? Если бы я мог дать ответ на этот вопрос, то меня, наверное, сделали бы епископом! Возможно, все дело в падших ангелах. Только негоже нам, простым смертным, задаваться такими философскими вопросами. Наше дело верить, сын мой.
— Падшие ангелы. Это те, которые восстали?
— Люцифер хотел свергнуть власть бога. Этому надо было положить конец.
— Звучит прямо как приключенческая история. Экшен какой-то.
— Ага, по-моему, это лучшая приключенческая история всех времен.
— А, по-моему, духовные основы нашего бытия не должны напоминать приключенческую историю.
Священник подался вперед.
— Сын мой, тебе больно? — Тут Уоткинс осознал, что уже давно поддерживает раненую правую здоровой левой рукой. Воспаленные пяльцы едва удерживали кисть. Вместе они двигались по холсту, оставляя следы и усложняя сгорбленную фигуру священника в центре композиции. Его лицо все еще оставалось не в фокусе. Линии плеч были переданы неправильно, а может, наоборот, единственно верно.
— Ясность видения всегда приходит через боль, святой отец.
Священник фыркнул:
— Конечно, больно воображать себя б
— Это вы о себе? Я-то рисую лишь то, что в состоянии увидеть. Мой отец, великий Мартин Уоткинс, живописец ангелов, вот кто имел воображение. — Уоткинс успокоился, усилием воли умерив прыть руки, которая летала по холсту, внося поправки и изменения, четче обрисовывая линии, подбирая детали, слушаясь своей боли, как мореход компаса или как лозоходец — своей лозы, в поисках единственного верного решения.
— Может быть, нам лучше остановиться. Я, кажется, перебрал вина.
— Посидите еще немного, святой отец, — я пока не готов прерваться. Не хочу потерять нить, которая приведет меня к вашему истинному портрету. Расскажи мне что-нибудь. Расскажите про великанов.
— Это тех, которые Фи, Фо, Фу, Фам, про таких великанов, что ли?
— Не хитрите. Расскажите мне о библейских великанах. Кажется, они были детьми ангелов и смертных женщин, так ведь?
— А, все это жидовская писанина. Книга Еноха, Свитки Мертвого Моря, в таком духе. Не следует принимать их слишком всерьез. Пожалуйста, не говори мне, что ты не ходишь в церковь из-за великанов!
— Ба, отец мой, жидовская — уж не антисемит ли вы?
Некоторое время священник молчал Слышно было только, как Уоткинс энергично скребет по холсту почти совсем сухой кистью. Наконец священник ответил.
— Да, я антисемит, но мне хочется представить тот день, когда я стану лучше.
— Простите. Я не обладаю таким воображением. Я пишу только то, что вижу, не забывайте.
Уоткинс продолжал яростно рисовать. Краска и кровь забрызгали его лицо, капали на холст с его руки.
— Ангелы позволяли себе вольности со смертными женщинами и тем развратили человечество. Это противная история.
— Но они развратили их не только в смысле секса — но и в других смыслах, ведь так?
— Вещи, которых мы не должны были знать.
— Может быть, именно они научили нас творить искусство.
— Их потомков с легкостью опознавали. Даже когда великаны научились притворяться обычными людьми, их легко было узнать по двойному ряду зубов и другим уродствам.
— Врожденным порокам развития.
— О, я бы не стал так говорить.
— Конечно, вы бы не стали. — Кисть Уоткинса плясала по остроугольным плечам священника. Плечи преображались, плоть вырастала над телом.
— Но эта история про великанов, разве она не похожа на ту ложь, которую мы говорим себе сами, например, что я хороший священник, или я не антисемит, или я великий недооцененный художник. Ложь, которая помогает нам нравиться самим себе.
— Боюсь, я не понимаю.
