— Люди не хотели верить в то, что происходят от совокупления с ангелами, вот и придумали великанов — носителей дурной крови.
— Уоткинс, это безумие. Я помолюсь за тебя, сын мой.
— Спасибо. Кстати, ваш портрет окончен. Если не возражаете, я пошлю счет прямо епископу.
— Наверное, так будет лучше всего.
— Подойдите, посмотрите и скажите мне, как, по-вашему, точно ли передано сходство.
— Ох, я столько выпил. Кажется, я уже не смогу встать на ноги.
— Не торопитесь, святой отец. Я оставлю холст на мольберте. Надеюсь, вы меня извините, мне нужно еще раз перевязать руку.
Уоткинс бросил последний взгляд на картину. Изображенный на ней священник был все еще сгорблен, но уже поднимался на ноги, увлекаемый к небесам полупрозрачными наростами на плечах и спине, в то время как на его груди раскрывались, хватая воздух, другие уродливые выросты.
— Нет, я, кажется, не встану, — бормотал священник.
— Имейте веру. Вера вас утешит. Когда я был маленьким, то наблюдал, как отец рисовал ангелов. Здесь и у святого Антония. Теперь я знаю, что в то же самое время он рисовал много другого — пейзажи, этюды рабочих в доках, — но те холсты затерялись среди бесчисленных ангелов: парящих, сидящих, стоящих свободно или навытяжку, поющих, танцующих, делающих все то, чем обычно занимаются люди, с той только разницей, что ангелы были более настоящими, и внутри у них как будто горел собственный свет.
Священник протрезвел достаточно, чтобы произнести:
— Мило.
— Наверное. Но знаете, что меня тревожило? Он писал их с родственников, с соседей, с кое-кого из местных священников. Не только лица, но позы, мимику, жесты. Я не хотел этого видеть, но не мог не верить своим глазам. После я уже не мог смотреть на этих людей по-прежнему.
В погребе Уоткинс включил свет и грустно смотрел на свое небесное воинство, взиравшее на него с более чем несовершенных, перегруженных деталями полотен: сгорбленные спины, искаженные лица, двойные, а то и тройные ряды зубов. Созвездия глаз. Шесть крыльев. Обломки крыльев торчали из обезображенной плоти, точно выдернутые громадной рукой, оставившей лишь сломанный черенок эфирного мяса; рты, разинутые тою же безжалостной рукой, против воли пели хвалу всему святому, Санкте Деус, Амен.
Он слышал, как наверху старый священник упал на пол и, обливаясь слезами, пополз к своему портрету.
Как же неприятно о чем-то забыть.
Для деловых встреч существовали напоминалки — плавающие по стенам и потолку картинки и записки или даже назойливый голос, настойчиво долдонящий прямо в ухо (если захочешь, через каждые тридцать секунд). А в дни рождения и праздники включались рекордеры, и перед Даниэлем маячило с полдесятка ракурсов сына, разворачивающего подарки.
Однако в те редкие моменты, которые изменяли мироощущение или определяли новые горизонты, записывающих устройств под рукой почти никогда не оказывалось, и приходилось полагаться лишь на ненадежную память.
Однажды они поехали на пляж. Несколько месяцев назад сыну исполнилось два года, и пляж был бутафорский, раскинувшийся у ненастоящего океана — те были либо слишком загажены, либо практически недоступны. Лекс[4] появился на свет в самый разгар последней из трех крупных азиатских пандемий, ужаса для родителей всего мира. Авиалинии толком так и не восстановились, и ни Даниэль, ни Триш даже не мечтали, что когда-нибудь снова отправятся в путешествие. Тем не менее песок казался вполне реальным, а чем бы ни была вода, она все же была мокрой — по-видимому, в своей большей части все-таки водой и накатывала на берег, как воде и положено.
Лекса веселило, как песок облепляет ему пальцы, но вскоре его не на шутку встревожили упрямо забивавшиеся под ногти и в каждую складку песчинки. Чем больше он шлепал по песку своими крохотными ручонками, тем сильнее тот налипал. Но малыш быстро привык, а потом ему и вовсе понравилось.
Еще больше сыну понравилось оставлять знаки: петли, завитушки и более или менее параллельные колеи, представлявшиеся ему преисполненными смысла — судя по тому серьезному выражению, которое он напускал на себя: словно это была некая интуитивная азбука или кустарная математика. Когда же какой-то безымянный служитель в замаскированной будке запустил прилив и знаки смыло, Лекс чуть не обезумел от горя.
За прошедшие годы Даниэль совсем позабыл об этом случае. Однако несколько дней назад, ознакомившись с отчетом о поведении потребителей и статьей о стремительном упадке американских пляжей, он вдруг вспомнил. Подробности слишком быстро растворяются в потоке времени, если им не уделять внимания.
Даниэль воспринимал мир как хранилище несметного числа подробностей. Когда-то их еще можно было ограничивать, фильтровать или игнорировать. А теперь количество информации приняло характер вселенского потопа, и некоторые крупные корпорации и даже кое-какие правительства полагались на его внимательность и платили за нее.
