Я надеялся, что она проснется в лучшем настроении. Прибирался в доме больше двух дней, тщательно, но так, чтобы успеть к следующему ее появлению. Даже стены и потолки помыл, всю мебель передвинул. Протирал, подметал и пылесосил. Не приносил в дом никакой еды, кроме буханок дешевого белого хлеба, яиц, простых галет и всяких ингредиентов для выпечки, которыми так и не воспользовался. Отпарил и отмыл все кипятком, убрал все развлечения, кроме телевизора, который ее забавлял, и маленького керамического радио на кухне, ведь то с 1983 года не принимало ничего кроме «Радио Два». Наконец, стер со снятого нами дома внешние признаки радости, равно как и все, что ее не интересовало, и то, что осталось от меня самого и о чем я постепенно забывал.
Последнюю стопку книг, представлявших для меня интерес — все красочное и порожденное воображением, позволившее мне пережить этот огромный отрезок времени, то, что жгло грудь и внутренности, как если бы тело прижималось к горячей батарее, — вчера я, наконец, убрал с полки и сдал в благотворительные лавки на побережье. Теперь оставались лишь древние рисунки для вышивок, пособия по садоводству, редкие энциклопедии по выпечке, религиозные памфлеты, старые социалистические воззвания, полностью устаревшие версии имперской истории и подобное неудобоваримое чтиво. Выцветшие корешки, плотная бумага, пахнущая непроветренными комнатами. Покрытые лепрозными пятнами, вызывающие мигрень напоминания. О чем? О ее времени? Хоть Луи никогда и не смотрела на них, я вполне уверен, что эти книги не имели ко мне никакого отношения.
Удалившись от лестницы, я подошел к окну в гостиной. Впервые за неделю распахнул шторы. Без какого-либо интереса посмотрел на искусственный ирис в зеленой стеклянной вазе, чтобы отвлечь внимание от небольшого квадратного садика. С того момента, как раздалось тиканье, появились и другие, и мне не хотелось смотреть на них. Одного взгляда во двор было достаточно, чтобы убедиться в присутствии основательно прогнившей коричневатой змеи. Той, что все еще извивалась, поблескивая своим бледным брюшком, на лужайке под бельевой веревкой. Две деревянные птицы со свирепыми глазами клевали ее. В стоящем рядом со мной серванте маленькие фигурки черных воинов, купленные нами в благотворительной лавке, принялись колотить своими деревянными ручками по кожаным барабанчикам.
На террасе, внутри старой конуры, уже много лет не видевшей собаки, я мельком заметил бледную спину молодой женщины. Я знал, что это та девушка, чье лицо в очках видел на газетной полосе с броским заголовком над картинкой унылого мокрого поля возле дороги. На прошлой неделе обратил внимание на нее из окна автобуса и быстро отвернулся, сделав вид, что заинтересовался пластиковым баннером, натянутым над входом в паб. Но было слишком поздно, поскольку Луи сидела рядом и заметила мой искоса брошенный взгляд. Она сердито сорвала обертку с цилиндрика ментоловых конфет, и я понял, что девушке на обочине дороги грозит большая беда.
«Я все видела», — коротко сказала Луи, даже не повернув головы.
Я хотел было спросить: «Что именно?», только это ни к чему хорошему не привело бы. Слова раскаяния застряли у меня в горле, будто я проглотил большую картофелину. Но теперь знал, что девушку задушили ее же собственными колготками цвета слоновой кости и засунули в собачью конуру у нас в саду. Наверное, этот случай и стал причиной расстройства Луи, а также вынудил ее уйти от меня на целую неделю.
Но сейчас она спускалась по лестнице, издавая звук, будто большая кошка откашливает шерсть, поскольку ей не терпелось расквитаться со мной за все обиды, накопившиеся со времени ее последнего визита.
Тиканье заполнило гостиную, проникнув в уши и вызвав запах линолеумного пола в детском саду, куда я ходил в семидесятые. Я вспомнил, как регулировщица уличного движения улыбалась, когда я переходил дорогу с кожаным ранцем, хлопавшим меня по боку. Увидел лица четырех детей, о которых не думал десятилетиями. На мгновение вспомнил все их имена, и тут же снова забыл.
В оконном стекле отразился высокий, тонкий силуэт Луи со всклоченной головой, качающейся из стороны в сторону, когда она вошла в гостиную. Увидев меня, Луи замерла и, задыхаясь от отвращения, произнесла измученным голосом: «Ты». Затем стремительно вбежала, разразившись гневом у меня за спиной.
Я вздрогнул.
В кафе на пирсе я разрезал пополам маленькое песочное пирожное — таким кусочком не наелся бы даже ребенок. Осторожно положил половинку на блюдце перед Луи. Одно веко дрогнуло, словно в знак признательности, но больше из-за неудовольствия, будто я пытаюсь задобрить ее и вызвать чувство благодарности. В глазах Луи по-прежнему виднелись отчужденность, гнев и болезненное отвращение. Чувствуя себя скованно и неуютно, я продолжал возиться с чайной посудой.
Мы были единственными посетителями. Море за окнами переливалось серостью, ветер трепал флажки и полиэтиленовые чехлы на простаивавших аттракционных электромобилях. В наших чашках был налит жидкий несладкий чай. К своему я даже не притронулся.