Поэтому, когда он посмеялся над моей теорией, я просто поднял револьвер и направил его в его уродливое пузо.
И тогда я рассказал ему. Рассказал ему все. Поведал, что на самом деле означает «направить свои агрессии», как говорят глупые психиатры. Да, глупые психиатры, у которых есть фразы и ярлыки для всего, но они не могут видеть правду, которая смотрит в их глаза или выливается из их телевизионных трубок.
— Это эпоха СМИ, — сказал я. — Век массовой коммуникации. И это эпоха массовых разочарований. Так что у сегодняшнего символического убийцы появилось новое оружие. Распечатанная страница, фильм и экран телевизора. Оглянитесь вокруг, и вы увидите насилие и ужас везде, куда бы вы ни повернулись; насилие и ужас дают разочарованным миллионам таких авторов, как я. Мы — символические убийцы, используем свои собственные фантазии и проецируем их, потому что у нас нет смелости или возможности воплотить в жизнь наши тайные желания.
Ну, у меня есть смелость, и я нашел возможность. Прямо здесь, в этой комнате, с панической кнопкой, которая просто ожидает, когда ее нажмут. Теперь ты мне веришь?
Лицо Фойгта было просто серой, дрожащей маской.
— Да, — прошептал он. — Я верю тебе.
— Тогда убирайся.
Я очень осторожно положил палец на курок револьвера, и он вышел. Я закрыл за ним дверь.
А потом я просто сидел там. Сидел там и смотрел на маленькую черную кнопку. Некоторое время я был вполне счастлив. Рад за себя и за всех других писателей в мире, которым пришлось довольствоваться лишь перерезанием горла бумажным куклам. Теперь я был всеми этими писателями, и я был Джеком Потрошителем, и Ландрю, и Криппеном[158], и Гитлером, и Наполеоном, и Тамерланом. Мне не нужно было ничего делать; одного осознания было достаточно. Осознания того, что маленькая черная кнопка была здесь и ждала. Если бы я захотел нажать на нее, я бы смог. Я мог бы нажать кнопку и взорвать мир.
А между тем я мог бы сидеть здесь, что и делал, и никто не посмел бы меня остановить. Никто не посмел бы попытаться открыть дверь или сломать ее, потому что у меня есть пистолет.
Но я знал, что это не будет длиться вечно. Я знал, что Фойгт лгал — он действительно не верил моей теории.
Поэтому он вернулся. Да, он вернулся и встал за дверью и крикнул мне, чтобы я вышел, или они закачают цианистый газ в комнату.
Он думает, что я сумасшедший. Он говорит об убийстве меня цианистым газом, и он думает, что я сумасшедший?
Ну, теперь я могу сделать только одну вещь, конечно же. Я должен доказать свое здравомыслие. Это единственный способ заставить Фойгта поверить мне.
Вы понимаете это, не так ли? Вы поверите, что это все правда — о символическом убийце.
Или через мгновение. Потому что я только что нажал кнопку…
Поезд прибыл с опозданием, и, наверное, перевалило за девять, когда Натали поняла, что осталась одна на пустой платформе хайтауерской станции.
Здание заперли на ночь — здесь был полустанок, а не город. Натали растерялась. Она надеялась, что ее будет встречать доктор Брейсгедл. Перед тем как покинуть Лондон, Натали отправила дяде телеграмму, сообщив время прибытия. Но поезд опоздал, и, возможно, дядя, не дождавшись ее, ушел.
Натали неуверенно осмотрелась и, заметив телефонную будку, приняла решение. Последнее письмо доктора Брейсгедла она положила в кошелек, на конверте был указан адрес и номер телефона. Девушка покопалась в сумке, на ощупь нашла письмо и подошла к будке.
Звонок создал много, проблем. Сначала оператор никак не мог наладить связь, потом пошли гудки на линии. Через мутное стекло будки она заметила темные холмы. Быстрый взгляд на них подсказал причину затруднений. Прежде всего, напомнила себе Натали, это западная провинция. Условия, должно быть, примитивные…
— Алло, алло!
Сквозь шум и треск на линии появился женский голос. Гудки оборвались. Женщина почти кричала, пробиваясь через фон, в котором сливалось несколько других голосов. Натали склонилась вперед и четко произнесла:
— Это Натали Риверс. Скажите, доктор Брейсгедл дома?
— Кто, вы говорите, звонит?
— Натали Риверс. Я его племянница.
— Кто его, мисс?
— Племянница, — повторила Натали. — Скажите, я могу с ним поговорить?
— Одну минуту.
Последовала пауза, в течение которой поток голосов в трубке усилился и заполнил все пространство. Но потом на фоне невнятной болтовни Натали услышала звучный мужской голос.
— Доктор Брейсгедл у телефона. Милая Натали, какая неожиданная радость!
— Неожиданная? Но я отправила вам сегодня телеграмму из Лондона.
Почувствовав в голосе колючие нотки раздражения, Натали глубоко вздохнула и задержала дыхание.
— Значит, она не пришла?
— Боюсь, что наша почта оказалась не на высоте, — ответил доктор Брейсгедл, сопроводив заявление сдавленным извиняющимся смешком. — Твоя телеграмма не пришла. Хотя, наверное, ты ее и посылала.
Он снова тихо хохотнул.
— Где ты, моя милая?
— На станции Хайтауер.
— Ах, дорогая. Это же совсем в другой стороне.
— В другой стороне?
