Элиза и мсье Карне планировали пожениться на борту парохода по пути к французским берегам; готовилась впечатляющая торжественная церемония. К сожалению, на второй день плавания ей стало плохо. Постигшая молодую прекрасную женщину болезнь поставила в тупик судового врача: утром следующего дня началась сильная лихорадка, сама больная непрерывно жаловалась, что внутри у неё всё горит. Спустя час она надрывалась криком, словно бы в агонии. Стремясь погасить жар, её прекрасное нагое тело каждые 15–20 минут оборачивали влажными охлаждёнными простынями, но бедняжка продолжала корчиться в муках, и никакие дозы морфия не могли притупить боль.
На заключительном этапе находящие рядом мсье Карне и доктор с медсестрой испытали форменный шок, наблюдая за процессом быстрого и неестественного распада — казалось, плоть буквально истаивает и на лице, и на всём теле Элизы. Конец бедняжки был по-настоящему ужасающим!..
Подобный способ умерщвления вряд ли хоть кто-нибудь мог бы назвать цивилизованным, но Жозеф, как мы все хорошо помним, принадлежал к дикарскому племени. И, хотя ему так и не было предъявлено официальное обвинение в убийстве, перемены в жизни стали неизбежными. Буквально на следующий день — когда известие о страшной смерти Элизы достигло Порт-о-Пренса — Жозеф потерял должность менеджера по выставкам в крупнейшем столичном универмаге, и вскоре вообще был уволен оттуда по невнятным основаниям.
Никто из бывших работодателей и коллег не мог понять, почему человек с его опытом и положением настоял на том, чтобы собственноручно изготовить манекен для установки в витринном окне. Никто не мог понять, почему он вылепил лицо манекена таким образом, что портретное сходство с его бывшей женой казалось почти сверхъестественным. Также не поддавалось разумному объяснению желание Жозефа выставить сию модельную куклу на витрине для всеобщее обозрения утром того самого приснопамятного дня. И самое главное: никто не мог понять, почему менеджер по выставкам выбрал материалом для будущего манекена мягкий воск — воск, который неизбежно должен был начать плавиться и растекаться спустя час (или около того!) под воздействием проникающих сквозь витринное окно жарких солнечных лучей.
Элис зашла в кабинет, когда Чарльз позвал ее. На самом деле это был не кабинет, а всего лишь комната, где он работал. Место, где он писал все свои бестолковые детективы и зловещие романы или что-то вроде этого.
Элис не нравился кабинет, потому что он был завален книгами и там находился Чарльз.
Так как по контракту он должен был писать по четыре романа в год, ему приходилось проводить большую часть своего времени здесь. А когда он не работал, то все остальное время говорил лишь о своем занятии. Он был буквально помешан на своих персонажах, они казались ему реальнее, чем Элис.
Прямо сейчас он показывал ей некоторые наброски героев для своей будущей книги, нарисованные чернильным пером; он также составил для каждого персонажа краткую биографию и описал их до мельчайших подробностей. Чарльз объяснял все с особой тщательностью, а Элис лишь кивала головой, будто бы внимательно его слушая, хотя на самом деле это было не так.
Затем она увидела Доминика.
У Доминика было вытянутое, худое лицо, спутанные длинные волосы и всклокоченная борода. И что-то странное было в том, как он кривил рот.
«Это потому что он смеется», — сказал Чарльз. — «Помнишь ту картину, в которой Ричард Видмарк снимался пару лет назад? Он смеялся, когда убивал. Хорошая добавочка, этот смех. Помогает оживить персонажа».
Элис не сводила глаз с изображения и внимательно слушала.
«Забавная вещь», — произнес Чарльз. — «Как бы то ни было, а злодеи всегда казались мне более реальными, чем герои. Полагаю, именно поэтому я пишу подобные романы. Возможно это подсознательное сравнение с ролью монстра. Словно доктор Джекил, играющий в прятки». Он усмехнулся.
Элис продолжала рассматривать набросок.
«Кто это?» — спросила она.
«Доминик?» — Чарльз, очевидно, был приятно удивлен ее интересом. И его также заинтересовал Доминик, что тоже было очевидным. — «Доминик душитель, который сбежал из лечебницы для психически невменяемых преступников. Здесь он нашел убежище…»
Он продолжил свой рассказ, а когда закончил, Элис знала все про Доминика. И все, что нужно было знать о ком-либо еще. Она убедилась в этом, задав пару вопросов.
«И еще кое-что, дорогой», — заключила она. — «Высокий или низкий смех?»
Чарльз заморгал, словно ожившая плюшевая сова. «Что ж, полагаю, высокий смех», — прищурился он. — «Да, конечно, это будет высокий смех. Точнее даже истеричный.»
Элис кивнула и вышла из комнаты, а ее муж принялся печатать. Не считая перекусов и некоторых моментов, посвященных дремоте, он безостановочно работал на протяжении трех дней.
Он вышел из кабинета лишь на третий день, чтобы сказать ей, что потерял набросок Доминика.
