— Несмотря на расстояния, Лэни близка нам. Я был бы только рад, если бы лэнийцы заключили с нами нечто вроде экономического союза. Впрочем, я на этом не настаиваю. Я просто выразил пожелание — при этом отдавая себе отчёт в том, что некоторые желания невыполнимы.
— Мы самым серьёзным образом рассмотрим это предложение, — заверил Уоррен. — Он потряс его руку с энтузиазмом. — Вы большой человек, мистер Корман.
— Я? — Он усмехнулся. — В данный момент я пытаюсь вырасти в несколько ином направлении. В том, в котором обычно и растут.
Как только гость ушёл, он швырнул пачку документов в выдвижной ящик стола. По большей части теперь это были ненужные бумажки. Странно — теперь ему дышалось гораздо легче, чем когда либо, лёгкие заполнялись более полно.
В приёмной своего кабинета он сообщил секретарю:
— Сегодня я дома. Позвоните, если будет что-то безотлагательное.
Шофёр закрыл дверь на шестой ступеньке. «Слабовольный», — подумал Корман, забегая по лестнице в дом. Только придурковатый не имеет силы отучить себя от самим созданной привычки. В привычке можно закоснеть надолго и навсегда.
Он встретил горничную вопросом:
— Где моя жена?
— Вышла примерно десять минут назад. Сказала, что вернётся через полчаса.
— Она взяла с собой…
— Нет, сэр. Девочка в салоне.
Он осторожно вошёл в салон, где застал ребёнка покоящимся на большом диване, с откинутой головой и закрытыми глазами. Рядом еле слышно играло радио. Интересно, сама включила? Скорее всего, кто-то просто оставил его включённым.
Подойдя на цыпочках по ковру, он приглушил еле слышную музыку. Девочка открыла глаза и села, выпрямившись. Направившись к дивану, он поднял с ковра её плюшевого медведя и, положив его с одной стороны, с другой сел сам.
— Татьяна, — спросил он с грубой нежностью, — почему ты — ничто?
Никакого ответа. Ни малейшего признака, что она живёт рядом с ним, дышит и разговаривает.
— Это потому, что у тебя никого нет?
Молчание.
— Никого из близких? — Настаивал он, чувствуя нечто близкое к помешательству. — Даже котёнка?
Она посмотрела на свои туфли, громадные глаза были чуть прикрыты бледными веками. Никакой реакции не последовало.
Вот она, горечь поражения. В отчаянии он перебирал пальцами, как человек на грани нервного срыва. Фразы путались в голове.
«Я — ничтожество».
«Мой котик… они выбросили его».
Его взор слепо блуждал по комнате, пока разум бесплодно кружился у этой стены молчания в поисках входа. Или там не было никакого входа?
Был.
Он отыскал его совсем неожиданно.
Помимо воли он пробормотал:
— Я очень, очень маленький, я должен быть среди взрослых. Всю жизнь меня окружало много людей. Но у меня не было ни одного человека. Ни одного, кто был бы по-настоящему моим. Ни единого. И я тоже, я — ничтожество.
Она погладила его по руке.
Потрясение было грандиозным. Поражённый сверх всякой меры, он посмотрел туда, где только что была её рука, спешное отступление. Пульс тяжело застучал в висках. Что-то внутри него быстро становилось слишком большим, чтобы удерживать это внутри.
Он схватил её и посадил на колени, обнял, зарылся в шею, тёрся у неё за ухом, гладил своей большой ладонью по её волосам. И всё время укачивал, мурлыча неразборчивые слова, обозначавшие колыбельную.
Она плакала. Она ещё никогда не плакала. Не так, как взрослые женщины, подавленно, скрывая слёзы, но как ребёнок: мучительными рыданиями, которые вырывались из неё помимо воли.
Её руки обвили его шею и сжимались с новой силой, пока он качал её на коленях и гладил по волосам, называл её «детка» и «дорогая», издавал всякие глупые звуки и слова.
Это была победа.
Не напрасная.
Полная победа.
Робот был сотворён по образу и подобию человека с потрясающей, достойной лучшего применения изобретательностью. Куда до него всем этим персонажам в любом из музеев восковых фигур! Если судить только по внешним данным, то он выглядел даже человечнее тех, кто его породил.
Возьмём, к примеру, одного из них — Шпайделя: этакий лысый тип, с заострённым черепом, жилистой шеей, орлиным носом и глазами, окаймлёнными красным ободком. Ни дать ни взять — живое воплощение какого-нибудь стервятника. Но в то же время он обладал проницательным, творческим, достаточно дисциплинированным умом, чтобы считаться выдающейся личностью.
Или его коллега и, так сказать, соавтор робота, Вюрмсер: неуклюжий толстяк с отвисшими щеками и брюшком. Но какой, однако, острый ум! Если он и не дотягивал до гения, то уж близок к нему был точно.
Робот, вытянувшийся как по стойке «смирно» в центре комнаты, был неопровержимым доказательством их выдающихся способностей. На вид — вылитый молодой коммерческий агент, застывший сейчас в полной неподвижности. Он был лишён каких-либо особых, выразительных чёрт, выглядел заурядным и банальным. Это-то и было наиболее характерным для него — всё обыденно, от кожаных ботинок на каблуках до специально созданной человеческой кожи на лице и ничем не отличающихся от человеческих волос на голове.
