Касанда стоял, прислонившись к дереву. Он был теперь совсем один. Два дня назад Набетуну упала во время перехода и больше не встала. Касанда долго сидел около нее, ожидая, что она очнется. Потом, поняв, что это конец, он закопал тело матери и, не желая, чтобы она стала добычей гиен, уже выглядывавших из-за кустов, заложил могилу камнями. А за три дня до этого скончался Нкайна, так и не сказав родным ни слова на прощанье.
Касанде тяжело было вспоминать, что в последние дни он, занятый отрядом, не мог позаботиться о матери, добыть ей пищу. Но мать в свои последние минуты думала лишь о нем и Нкайне. Когда Набетуну упала там, в лесу, и поняла, что это — конец, слабеющей рукой достала она из кожаного мешочка и Молча отдала Касанде маленький кусок сушеного мяса — все, что осталось у нее от долгой трудовой жизни. Голодная, Набетуну берегла последний кусок для Касанды, хранила, чтобы в самую тяжелую минуту накормить им своего сына. Касанда вспоминал, как в детстве он не слушался матери, грубил, таскал у нее кокосовые орехи, и чувствовал себя сейчас глубоко виноватым перед нею. И вину эту уже нельзя было загладить.
Касанда не мог простить себе также, что он, усталый и сердитый, кричал на больного Нкайну за то, что тот ворочался у него за спиной, мешая ему идти.
Безрадостные мысли бродили в голове Касанды. Но горевать было некогда. Путь еще не окончен. Касанда осмотрел отряд. Из двухсот человек, выступивших в поход, осталось меньше половины. Ни детей, ни стариков почти не было: все они лежали там, в лесу.
Касанда стал первым спускаться к реке. За ним двинулись остальные.
К вечеру отряд вошел в Кинду. Большой крааль мзунгу поразил Касанду. По пыльным узким улицам мчались сверкающие лаком машины, о которых он раньше только слышал. Одна из них едва не наехала на него — Касанда еле успел отпрыгнуть в сторону. Машина остановилась, и черный шофер, высунув шись из окна, принялся ругать Касанду, но тот только добродушно улыбался.
Большие каменные хижины белых стояли рядом с маленькими, крытыми камышом бамбуковыми хижинами негров.
Измученные, худые батако несли свои жалкие пожитки, задевая прохожих свернутыми жесткими буйволиными шкурами, шарахаясь в сторону при каждом гудке автомобиля.
Появился чернокожий полицейский. Он приказал батако остановиться и долго кричал, проклиная нищих и бродяг, от которых не стало покоя.
Достав бумагу, которую дал ему Сантегью, Касанда кое-как объяснил полицейскому, что они завербованы на рудник, и спросил, как им найти агента компании. Им показали дорогу, и вскоре они предстали перед агентом, пожилым мзунгу с маленькими рыжими усами, а через два часа батако были уже в поезде, шедшем в Конголо.
Всю ночь простоял Касанда в вагоне, набитом неграми. Вагон был без стенок — крытая сверху платформа с невысокими перилами по бокам. Касанда стоял у самых перил, и ему не хотелось спать. Ярко светила луна, и слева, рядом с поездом, навстречу ему текла бурлившая на порогах река. Поезд шел быстро, и ветер приятно обдувал лицо.
Вскоре лес кончился. Теперь за рекой громоздились бесконечные холмы. Некоторые из них были покрыты густым кустарником. Между зелеными холмами поблескивали болотца.
Луалаба, ширина которой достигала в этом месте километра, то соединяла свои бурные воды в один рокочущий поток, то расходилась на несколько рукавов, разделенных друг от друга покрытыми темным лесом островами и песчаными отмелями.
У небольшого скалистого острова, расположенного вблизи берега, Касанда увидел в лунном свете группу негров. Дрожа от холода, они стояли по пояс в бурлящей воде, привязанные длинными веревками к перекладине, укрепленной на вбитых в дно столбах. Люди погружали в воду длинные плетеные корзины, заменявшие им сети. Под напором стремительного потока корзины прыгали в руках негров. Через определенный промежуток времени рыболовы вытаскивали свои снасти и, вынув оттуда улов, бросали его в висевшие у них на боку мешки.
Крааль рыболовов расположился недалеко от воды. Легкие хижины, сделанные из прутьев и камыша, стояли на высоких деревянных сваях. К хижинам были приставлены лестницы. Очевидно, вода поднималась иногда и затопляла берега.
Поезд шел, постукивая колесами, и оглушительно гудел перед станциями. На противоположном берегу у белой скалы показалась новая светлая полоса воды: в Луалабу вливалась река Луама, несущая свои быстрые воды с гор, окаймляющих озеро Танганьика. Получив новые воды, Луалаба расширилась и ускорила свой бег.
…Наступал серый рассвет. Луна побледнела в глубине неба. Поезд двигался теперь по широкой равнине. По сторонам расстилались поля хлопчатника и высокого сахарного тростника. Белые плантаторы засевали здесь огромные площади, пользуясь дешевым трудом. Мелькали жалкие краали негров с покривившимися, крытыми травой хижинами.
