Эти голоса окутывают Сашу чувством невероятной нежности, становится слегка влажно в глазах. В телефоне слышен телевизор в доме родителей, всех слов не разобрать, но словосочетание «западные партнеры», произносимое с сарказмом, доносится отчетливо.
– Это там Первый или Второй канал слышно, или мне кажется? – замечает Саша.
– Какой-то из них! Я в ту сторону смотреть боюсь, – отвечает Миша. – Пытался выключить, но папа не дает, хочет быть в курсе международной политики. Но это нормально. Сознательное поколение.
– Ты поздравь его от меня, – просит Саша.
– Тебя и так слышно, ты на громкой связи! – кричит отец. – А я не глухой пока! И не в маразме, не надейтесь!
В принципе, папа и правда сохраняет ясность рассудка, но эта ясность слегка замершая, как равновесие ножа, который чудом стоит на острие. Папа хорошо помнит все свои убеждения, книги, которые читал, знания, которые когда-то получил, но ничего нового не принимает, вплоть до того, что его бесят дети, катающиеся на самокатах, слово «интернет» для него ругательное, попытки объяснить ему, как пользоваться смартфоном, проваливались, просто потому что от вида светящегося экрана он впадает чуть ли не в ярость. У мамы тоже не все в порядке, разве что это более терпимо. Она твердо стоит за пользу всего естественного, природного, а реакция на все остальное выражается у нее снисходительными словами «Вот и хорошо. Ну и пусть так», и говорит она их с такой интонацией, что мороз жалости и ужаса пробегает по спине.
Но Саша не в силах перестать слушать эти голоса, даже проклятый телевизор с язвительными ведущими, повторяющими фразу про западных партнеров, Саша висит на трубке чуть ли не два часа, даже когда чувствует, что вроде бы в тягость. Когда разговор заканчивается, он и сам включает телевизор погромче, только там не политика, а ютьюб, где пара юных ведущих, тупых от юности, но от юности же милых и остроумных без всяких моральных преград, обсуждают неважно что. Боясь растерять их голоса во время движения по квартире, он подключает беспроводные наушники: так ему кажется, что он дома не один, а одиночество для него непереносимо, хотя ненадолго – почему бы и нет, лишь бы это не слишком затягивалось.
Саша включает кран в ванной, долго проверяет воду, чтобы не набрался кипяток и не пришлось заново сливать-набирать. Все это время его сопровождают веселые реплики ютьюберов, совершенно беззаботных. Благодаря им Саше кажется, что он тоже может оставаться беззаботным. Глядя в зеркало в ванной, он щупает щетину на лице, которая напоминает ему колючки ехидны, – вспоминает, как долго ему хотелось мужественное небритое лицо, долго не получалось, а затем сразу все появилось: залысины, проседь, близорукий прищур, жесткие складки на лице, суровые морщины между бровями. Щетина вот.
Еще было желание находить остроумные слова, иронически посматривая, отвечать. Теперь он невольно наводит ужас на своих студентов и, когда видит испуг на их лицах, хочет воскликнуть: «Да вы с ума сошли! Я не пугаю, я просто так вопрос задал, вы что! Без этого зачет не сдать, так уж выходит, что нужно наводящие вопросы задавать!» Он не считает, что филологи – существа нежные, но иногда совпадают общее представление и частный случай. Он и сам был такой, считал, что его жизнь закончилась, что он – конченое существо, хотя и жизнь тогда еще не началась, да и глуби́ны падения – понятие такое себе. Если постоянно сравнивать, то на одном конце шкалы всегда будет какой-нибудь Чикатило, и получаешься – ничего себе, вполне достойный гражданин, никого не убил, что как бы успех. А если самого себя копать, то тут за отсутствием альтернатив можно только бесконечно ужасаться.
Или вот тело. Оно кажется мерзким, когда по его хребту проходит целый товарняк, груженный гормонами, оно выстаивает, оно должно казаться прекрасным хотя бы потому, что сильное, что выдерживает все это, ты сам выдерживаешь все это, каждый выдерживает этот шторм длиной в несколько лет, дикую бурю, которая не только тело выматывает и меняет, но и душу, и ты, что неудивительно, хочешь покинуть и то и другое, поскольку это действительно невыносимо, хотя как раз в этом возрасте ты почти ничем не болеешь, кроме разве что некоторой моральной незрелости, кандидоза и чего-нибудь кожного, скачешь, как лошадь, прыгаешь, как лошадь же, можешь чуть ли не гвозди переваривать.
Зато теперь ты ложишься в ванну в надежде, что прогретая спина будет беспокоить меньше, чем обычно в такую погоду, что от лежания в горячей воде не подскочит давление, что, пока жена в отъезде, у тебя не прихватит сердце, и тебе в твоем теле уютно, как в стареньком доме родителей, даже не столько в нем, сколько в воспоминаниях о нем. И, конечно, когда-нибудь прихватит сердце, или полинейропатия разовьется до такой степени, что и ходить не сможешь или постепенно начнешь сходить с ума, а может, и не постепенно – внезапно, что называется, сорвет башню. Все это, без сомнения, когда-нибудь произойдет так или иначе. От этого не уйти. Но пока…
