Архип Иванович шапку подобрал и продолжал идти за молодым моряком, но Бордюже не показывался, потому что рассуждал так: «Выйди я, человек сразу бросится ко мне и больше от меня не отстанет ни на шаг. Куда я, туда и он пойдет. Никогда уж этот человек не научится самостоятельно находить дорогу. И у него надолго, может быть на всю жизнь, останется страх перед тундрой. А кто боится заблудиться, — наверняка закружит вокруг сосны, лесу не видя. Погибнет или нет, а толку от такого посыльного будет мало».
Архип Иванович вышел на горку уже в виду батареи Иванова, а Бордюжа все еще путается за горой. Проваливается меж камней, руками сунется в снег, едва-едва встанет и опять валится через два шага. Вот уселся в ямку, колени поднял к подбородку и старается голову втянуть в воротник шинели.
«Это у самой-то батареи! Да хотя бы, чудак, поднялся на горку», — подумал Архип Иванович и закричал:
— О-го-го-го! Эгей-гей-гей-гей! — А сам лежит за камнем.
Бордюжа услышал голос, вскарабкался на бугор и увидел батарею Иванова.
Тут его сразу схватил озноб, да такой, что зуб на зуб не попадет. Шапки нет. Уши что ледяшки. Неудобно в таком виде являться к соседям.
Вдруг Архип Иванович выходит ему навстречу:
— Стой! Кто идет? О! Да это Бордюжа! Откуда ты?
— Комбат к Иванову послал.
— А где же твои лыжи, где шапка? Ты что, казенное имущество растерял?
— Лыжи у меня спрятаны надежно, а вот шапку ветром сорвало.
— Не твоя ли это ушанка? На! Да чтобы не сдувало, носи без нарушения формы одежды: тесемки завязывай на подбородке.
Сильно расстроился Бордюжа, но быстро в себя пришел и показывает Архипу Ивановичу на батарею Иванова:
— Смотрите, как они плохо замаскировались!
— Ну, ну! Иди поучи их, — одобрил Архип Иванович и посоветовал: — Ты сегодня обратно-то не возвращайся. Пока туда идешь да разговариваешь, так запоздаешь. Я командиру доложу, что ты занялся маскировкой и завтра вернешься. Дорогу-то хорошо знаешь?
— Теперь найду, — ответил Бордюжа.
За девять месяцев зимовки возле батареи вырос целый поселок — четыре жилых землянки и в пятой — баня.
Окошечки в землянках маленькие, вровень с завалинкой из камней. Но на окне возле койки Архипа Ивановича появился в банке цветок.
Закуривая, наводчик Перегонов нашел в махорке неизвестное зернышко и показал его старшине. Тот наковырял подо льдом пригоршню земли и посадил зернышко. Стали поливать — стало что-то расти, но что это, — определить не удавалось, и возле банки в свободные минуты собирались кучей.
— Ну, чего не видали-то? — спрашивал иногда Архип Иванович.
— То и не видали, что по всей окрестности больше посмотреть не на что, — отвечали ему, и были правы.
— Это трехцветная фиалка — «анютины глазки», — сообщил Перегонов, улыбаясь над крохотным росточком.
— Сельдерей! — воскликнул повар.
— Вот потеплеет — и цветок распустится. Тогда все станет ясно, и высажу я его на вольный воздух, — сказал Архип Иванович.
— Нельзя, товарищ старшина, — маскировку нарушите, — возразил Бордюжа и рассмеялся вместе со всеми.
После «сельдерея» Перегонов так посматривал на кока, что тот, желая загладить свою неучтивость, предложил:
— Пожалуйте цветок ко мне в столовую для лучшего ухода и всеобщего обозрения.
— Заморозит или закоптит, — сказал Перегонов. — Чего можно ждать от человека с такой фамилией — Пуговкин! От слова «пуговка» — явно не съедобное. Не коком бы тебе родиться. Вот у нас был кок, сразу видно — талант: по фамилии Варивода!
Посмеялись, но решили отдать цветок коку для озеленения столовой. Отдали и сказали:
— Отвечаешь как за тысячу борщей!
С тех пор за обедом и ужином шли толки о цветке. Появился один зеленый росточек — захотелось большего, и коку говорили:
— Давно бы сколотил ящик да посеял бы овса или проса.
— Овсом не кормлю, а просо — что просо! Разве поэтично — просовый сад!
С каждым днем все чаще в этот район стал залетать вражеский разведчик. Пролетит над морем, так что не заметишь его, и выскочит вдруг над самыми пушками. Разведчик обшаривал побережье, хотелось ему выяснить — кто наследил на берегу? Кто натоптал тропки? Рыбаки или тут появилась воинская часть?
Не удалось ему ничего обнаружить, но зато командиру батареи это показало, что противник стал активнее. Однако вражеских кораблей все нет и нет.
Заскучали моряки, казалось, — напрасно приняли столько тяжелой работы, напрасно сидели в засаде. Только Перегонов оставался невозмутимым и каждый день проверял, как зеленый росток разделяется надвое и начинает образовываться стебелек.
Море сбросило лед, и повис над мерной зыбью круглосуточный полярный день: пусто на море, пусто в воздухе, если не считать редких чаек и одиноких тюленей. Снег сходит, все изменилось кругом, но скоро изменится еще больше: заскрипят караваны гусей, заселятся птичьи базары и потянутся мимо безлюдных скал вереницы транспортов.
Вышел Архип Иванович на улицу и обрадовался:
— Дождь идет!
