Мне все равно теперь. Факт тот, что убилоcь что-то. Никакой логики, ты не обязан мне верность хранить; это слово вообще странно звучит в нашей ситуации. Дело не в том. Это не обвинение, просто это так. Если б я была совсем свободна и одинока… может, для меня бы и не играло это такой роли. А так… зачем? Вопрос – зачем? Сразу прошло желание. Во всяком случае, то желание. Я могу быть у тебя одна. сли нет – то мне это просто не надо.
– Понятно. То есть ты такая мать Тереза, спасительница, да? «Он один, его надо пожалеть, спасти убогого?» Из жалости? Сознавая, что самой тебе мoжно больше? – он неприкрыто злился.
«Я не боюсь», - подумала она. – «Будь что будет, я говорю пpавду».
– Спасти. Пожалеть. Да. Только несколько иначе. Жалеть и испытать такую нежность, которая затопит всю душу полностью; восхищаться, преклоняться – и оттого жалеть. Стала бы я свою жалость тратить на того, кто ее недостоин. Спасти – именно поэтoму. И самой спастись. Или погибнуть. А ты понимай как хочешь, сейчас мне без разницы. Я тебе про Тогда говорю. - (лукавила конечно. Но самую малость. После того, как гимном стала песенка «Я буду сильной! Я буду жить, ты так и знай!» – в эмоциях правда что то изменилось. Стало легче. Но и… опустошеннее. Что ж, так оно лучше).
– И чего же ты хотела от меня, любопытно? Когда кидала свою фразу насчет любви, как подачку? Ты хотела, чтоб я забыл свою жизнь, думал о тебе, скучал, страдал? В то время как сама замужем?
– Мне же это не мешало скучать и думать о тебе… тогда.
– Но что вообще ты хотела? У тебя есть время и желание на эти эмоции, у меня их нет! Да и смешно я буду выглядеть: на работе отвлекаться, задумчиво и страдальчески тосковать над песнями, – вместо того чтоб привлекать клиентов хорошим настроением! Это не любовь, это садизм с твоей стороны тогда! Ведь посмей я такое чувствовать – все, хана моей жизни. ты свою жизнь не бросишь, спасительница… Что же ты хочешь?!
– В самом деле… Так обрисовал… Хотя нет. Ты просто знаешь, что лучшая защита – это нападение. Ничтo не оправдывает связь без чувств, ничто!
– Ты хотела это услышать… узнать. Так вот я говорю теперь: «Да, люблю!». Черт подери. И ревную теперь. Ты рада? Ты довольна?! Я ж не с пустого места это выдумал, как оно мне будет. Ненавижу… тебя и себя. И что теперь? Кому станет легче, тебе? Сомневаюсь.
– Что? – она близка к обмороку. Он шутит, издеваетcя… таким тоном о любви не говорят. Не орут: ненавижу. Это какой-то спектакль. Надо взять себя в руки… – Прекрати… прекрати говорить ерунду, в которую не веришь сам и зачем тo плетешь мне. Реакцию проверяешь…
– Вся наша жизнь это проверка реакций. Тут ты права. Только я не вру. - Как то тихо и печально уже. Выдохся. – Вот и живи с этим теперь, как хочешь. Как можешь. Поехали… Пора уже…
Она медленно шла по тёмной морозной улице, отслеживая сканирующим взглядом номера домов. Каблучки ее цокали по гололеду, но шла она довольно бодро, несмотря на свою ненависть к зиме, холоду, скользоте тротуаров и к толстой зимней одежке. Всё-таки легкое стеганое черное пальто и новые, хоть и дерматиновые сапожки волшебным образом помогали ощутить себя почти… леди, а не кочаном капусты, шаркающим ногами, дабы не растянуться на льду.
И все же ей было слегка не по себе – темно; сколько ещё нужно пройти – непонятно: судя по номерам – почти квартал, а по описанию, - где-то рядом. К тому же она не знала – кого, сoбственно, ищет. Краем сознания отметила тёмный силуэт на крыльце пройденного дома; подсознание шепнуло: «Да», а номера дoмов говорили иначе. Прошла, не замедляя шаг…
– Вы Лиля? - раздался голос сзади.
Она обернулась слишком резко, даже не вздрогнув нарочито для того, чтобы показалось, - не ожидала. Ну что она может сделать с дурацким чутьём, – даже когда приказывает ему молчать (иначе вся ее жизнь будет состоять из знаков, совпадеий, ощущений и предвидения. А это порой страшно…)
– Я специально вышел встретить вас, здесь запутаться можно…
– Да… Здравствуйте! Максим? Да, я думала, ещё далеко.
– Входите скорей. чень холодно сегодня. Я целый час простоял на ветру, знакомый заговорил меня, ужас… Замерз как не знаю кто…
– А я ещё не успела. Но мороз сильный, да…
Они исподтишка разглядывали друг друга. В общем-то, она обычная пациентка, «переданная» по-знакомству. Сейчас Максим Леонидович принимал только таких: все пациенты были знакомыми родных или pодными знакомых. Но эта… Странно вышло, что до сих пор они не знали друг друга, - должны были бы, по всей логике… Она-то лет с пятнадцати знает всех тех… Сколько лет прошло? Двадцать пять? А ей тогда сколько? Двадцать семь, ну, тридцать…
