Главное, ради чего и писалось письмо, сказано — «четко и откровенно». Осталось уверить посла, что «я не из КГБ, как вы понимаете», сообщить ему адрес, телефон, пароль для знакомства. И можно подвести итог: «Вот сколько страданий приходится переносить еврею в этой жуткой стране! Надеюсь, вы поймете меня, господин консул. С глубоким уважением».
Овэс, как вы понимаете, оказался в камере следственного изолятора не потому, что написал письмо американскому консулу, и не за признания в том, что он ненавидит Советскую власть, и не за клевету на нее. Но откуда у этого человека столько злобы, какие «страдания» пришлось перенести ему в нашей стране? А задумывался ли когда-нибудь Овэс о том, как сложилась бы его судьба при другой, не советской, власти?
Его отца, полуграмотного ремесленника, например, не впустили бы даже в подъезд дома на Невском, где жила семья Овэса-младшего. Позорной черты оседлости не было лишь для таких воротил-миллионеров, как Поляковы, около усыпальницы которых он ждал американского разведчика. Быть может, и у Соломона Абрамовича появился бы счет в «Русско-азиатском банке», свой особняк в столице Российского государства и четыре диплома о высшем образовании в семье? Вряд ли! Не стал бы он ни миллионером, ни инженером. Кстати, и при Советской власти инженер из него вышел весьма заурядный. В синей папке не было ничего авторского, придуманного им самим. Он торговал чужим, ворованным, плодами ума и таланта других.
Овэс жил на четной, «опасной при артобстреле» стороне Невского проспекта. В блокаду его здесь не было, но это не в упрек. Сержант-радист не виноват в том, что служил там, где не стреляли. Так возблагодари же судьбу за то, что вернулся здоровым и невредимым с войны, где полегли миллионы. Но он способен был жить только для себя, для своих.
Задолго до 2000 года его семейство получило отдельную квартиру в центре города. Для сына-студента впрок была приобретена отдельная кооперативная квартира. Намного раньше других он стал владельцем дачи, автомашины. Привирал Соломон Абрамович, оценивая свое «недвижимое» имущество в 50 тысяч рублей. Набралось бы значительно больше. Ведь были еще в доме и антиквариат, фамильное золото и серебро, «полученные в наследство от матери и тещи».
Овэс лжет, не заботясь даже о правдоподобии, клевещет и сам же опровергает себя. Жалуется на притеснения евреев в нашей стране и тут же сообщает консулу, что сын его оканчивает престижный факультет университета, дочь закончила Театральный институт, пишет диссертацию.
Но кое о чем в письме умалчивается. Когда встал вопрос о переезде семейства Овэсов за океан, муж дочери энтузиазма не проявил. Тесть не собирался терять зятя. Он сел за стол и написал анонимку в учреждение, где тот служил. Анонимку по всем правилам: печатными буквами и с подписью: «Честный патриот». О чем он сигнализировал? О том, что у них работает еврей, который собирается уезжать в Израиль. Напрасно тесть ждал перемены в настроении зятя, на сигнал «честного патриота» не отреагировали.
Вы думаете, Овэс смирился с неудачей? Нет, плохо вы его знаете. Тесть пишет новую анонимку на любимого зятя. Теперь он называет его «сионистом», он угрожает: как вы можете держать в идеологическом учреждении такого и сякого?.. Но «притеснения» опять не получилось. Зятю показали письмо и спросили: «Не знаете, кто мог написать его?» — «Нет». — «Идите работайте».
А ведь прием знакомый, только в другом — мировом — масштабе пользуется им сионистская пропаганда. Антисемитизм, «притеснения» нужны сионизму. Этот грязный провокаторский прием давно на вооружении сионистских идеологов.
Во время предварительного следствия не было нужды доказывать клеветнический характер письма консулу. Его автора привлекали к уголовной ответственности не за клевету на Советскую власть, а за другое, куда более страшное преступление против нее. Но все же не мог не возникнуть вопрос:
— Как же, Соломон Абрамович, вы могли написать такое?..
— Так вы что, не понимаете? — недоумевал он. — Это же политика! Что я им мог написать другое?!
Человек, совершивший особо опасное государственное преступление, опять выступал в роли несчастной жертвы. Он клял Америку, проклинал сионистскую пропаганду, он требовал трибуну, чтобы весь мир узнал правду. И на этот раз Овэс явно переигрывал.
Согласиться можно с одним: человек этот жертва, вернее, вражеский трофей в той оголтелой тотальной войне, которую ведут против Советского государства. Но жертва не случайная, не невольная и тем более не безвинная.
Один из руководителей ЦРУ вынужден был признать, что вербовка агентуры в Советском Союзе — дело гиблое. Обычно она заканчивается провалами, от нее больше неприятностей, чем пользы. Здесь можно иметь дело только с теми, кто созрел сам. Что ж, вывод из горького опыта. Американским спецслужбам приходится иметь дело с отребьем — отщепенцами, отступниками, способными на предательство. Один из них — Овэс, он созрел сам.
