Год назад я совершил обмен своей жилплощади с гражданином Сердобольским С. Я. Обмен был выгоден для меня: вместо неуютной однокомнатной квартиры на последнем этаже (правда, в ней еще есть крохотная нежилая комната, я ее использовал как кладовку) я получал тоже однокомнатную, но светлую, удобную. И этаж очень хороший для старого человека — второй.
Сердобольский Сергей Яковлевич произвел на меня какое-то двойственное впечатление. С одной стороны, человек он, несомненно, интеллигентный, старой питерской закваски, а с другой — очень странный. Я так и не понял причин, побудивших его пойти на обмен, в этом была какая-то тайна, Когда мы переехали, он убедительно просил меня никому не говорить о нашем обмене, а кто поинтересуется, заверить, что мы, старые люди, съехались жить вместе, чтобы помогать друг другу, и что он в настоящее время лечится на юге. «А еще лучше, — сказал он, как-то нехорошо посмеиваясь, — если убедите любознательных, что я уехал туда умирать».
Особо, как он выразился, конфиденциальной была просьба в отношении возможной корреспонденции на его имя. «Меня одолевает просьбами один зарубежный коллекционер-фанатик, — пояснил Сергей Яковлевич. — Я когда-то увлекался филателией, переписывался с ним, но потом забросил это дело. Устал я от его навязчивых предложений, не хочу вступать ни в какую переписку. Сделайте одолжение: любую корреспонденцию на мое имя кладите в конверт и отправляйте по вашему старому адресу».
Просьба была не очень деликатной, но мы с Сергеем Яковлевичем, повторяю, люди одного поколения, много пожившие, и не нам на старости лет отказывать друг другу в каких-то одолжениях. К тому же надо учесть, что в обмене жильем я явно выгадывал, но мои предложения материально возместить потерянный комфорт Сергей Яковлевич решительно отверг.
Вот так получилось, что я оказался чем-то вроде должника Сергея Яковлевича и уже хотя бы поэтому в точности исполнял все то, о чем он меня просил. Было несколько писем, кажется, три с зарубежным штемпелем — я их переправил Сергею Яковлевичу, а кто спрашивал о нем, я говорил, что мы теперь живем вместе, но сейчас его нет, уехал подлечиться куда-то на юг.
Четыре месяца назад, в троицу, я поехал на Серафимовское кладбище, где похоронены все мои родственники. Вернувшись, сразу обратил внимание, что дверь заперта не так, как это делаю я, а всего на один оборот ключа. Стал осматривать квартиру — никаких следов пребывания чужого человека, ничего не пропало. И все на своих местах. Помню, пил тогда валерьянку и грустно думал: пора и самому на Серафимовское, старческий склероз одолевает. А два дня спустя случайно обнаружил: с верха книжного шкафа исчезли три камнерезные статуэтки — подарки моего деда, сделанные им самим. Наверное, дед особым мастерством в камнерезном деле не блистал, был одним из тех, кто работал на первичной, грубой отделке камня, то есть ходил в подручных настоящих мастеров. Однако на досуге делал, как говорится, для дома, для семьи очень приличные изделия из яшмы, нефрита, мориона и других камней, используя для украшения и драгоценные металлы. Подаренные дедом статуэтки — слоник из нефрита, обезьяна и лягушка из яшмы — не имели украшений, но были сделаны изящно и, как мне говорил один знакомый музейный работник, весьма похоже на изделия знаменитых мастеров дореволюционной фирмы Фаберже.
В милицию я заявлять не стал. Решил, что бесполезно это делать спустя два дня после кражи. Да и где у меня доказательства, что кража эта была? А Сердобольскому после долгих колебаний я сообщил об этом, умоляя его близко к сердцу не принимать случившееся.
Реакция его была самой неожиданной для меня. Он был так потрясен, что ему стало плохо. Пришлось вызывать «скорую помощь».
Вчера я поехал к Сергею Яковлевичу, и каково же было мое изумление, когда увидел, что его квартира опечатана. Предчувствуя недоброе, я зашел в жилконтору, где и узнал, что месяц назад он умер в больнице от инсульта.
Все это: обмен жилплощадью, кража, реакция на нее Сергея Яковлевича и его неожиданная кончина — вызвало у меня подозрение, что здесь не все чисто. Компетентные органы должны заинтересоваться вышеописанным…»
— Дальше можешь пока не читать, — сказал Климов, заметив, что Линяшин начал подчеркивать карандашом строчки заявления, где говорилось о статуэтках. — Вот это место и меня заинтересовало. Подумай над письмом по дороге в общественном транспорте, повычисляй, нет ли в этой истории следов уголовного дела, возбужденного против Раковского.
Дома Линяшину опять пришлось шутливо ссылаться на полуторасменку. Но ужин он сам попросил двойной…
Труханов встретил Линяшина с гостеприимством одинокого человека. Устроив его плащ и кепку на вешалку, бросился на кухню заваривать чай.
— Я, знаете, кофе уже не позволяю себе. И чтобы не искушаться соблазном, даже не держу в доме…
