Минут через двадцать Линяшин уже записывал рядом с фамилией Кныш: работает, а точнее, числится сторожем на автостоянке, неоднократно задерживался за фарцовку, был осужден на три года, после освобождения ведет антиобщественный образ жизни…
— А где отбывал наказание? В какие годы? — заинтересовался Линяшин.
— Место от-бы-ти-я, — тянул Андрей то ли нарочно, то ли запутавшись в записях. — Так, записывай. Кныш Виктор Эдуардович… А клички его тебе надо?
— Пошел к черту со своими кличками! — взорвался Линяшин. — Что там у вас сегодня? Начальство в разгоне, и ты спишь на работе?
— Отбывал наказание в исправительно-трудовой колонии номер… — Андрей два раза повторил цифры, — в 1978–1981 годах.
— Чудненько, Андрюша, все сходится! — Напряженное состояние Линяшина неожиданно сменилось веселым расположением к своему помощнику. — А теперь, дружочек, проверь мою феноменальную память — посмотри, в какой колонии безуспешно пытались вернуть я честной жизни валютчика и спекулянта Раковского.
В трубке было слышно, как Андрей листает страницы. Наконец он ответил:
— Номер колонии тот же. Освободился на год позже Кныша…
Забыв даже поблагодарить Андрея, Линяшин положил трубку. И тут же увидел себя в огромном, во всю стену, зеркале. Двойник Линяшина был хорош! Узел галстука почему-то перекошен, лицо сияет, как надраенная бляха моряка-первогодка. Отражение качнулось в зеркале, хитровато подмигнуло Линяшину и озарило его широченной радостной улыбкой.
— Кхе-кхе, — послышалось за спиной вежливое покашливание.
Он обернулся. У дверей стоял главный врач. Его лицо не выражало ничего, кроме тщательно скрываемого изумления.
— Извините, отвлекся, — брякнул Линяшин, чувствуя, что от неловкости у него вспыхнули краской не только щеки, но и уши. — Итак… — справившись наконец со смущением, сказал он Валентину Степановичу, — мы с вами остановились на больном Кныше Викторе Эдуардовиче.
Лицо Линяшина было безмятежно спокойно и бесстрастно. Голос обрел деловые нотки. Будто отсюда, от этого дурацкого зеркала, он вдруг перенесся в свой служебный кабинет.
— Мы с вами не говорили об этом больном, — вежливо возразил Валентин Степанович. — Впрочем, наверное, запамятовал, был разговор…
Главврач начал догадываться, что в его отсутствие Линяшин открыл для себя что-то очень важное, очень нужное, связанное с пребыванием в больнице и умершего от инсульта Сердобольского. И открытие это, наверное, является служебной тайной, поэтому его неожиданный гость так непосредственно, так откровенно что-то радостно переживал, пока был здесь в одиночестве…
— С этим больным, которого наш персонал прозвал Витей-угодником, — сказал главврач, помогая Линяшину одолеть смущение, — я почти не общался. Он, как мне кажется, не очень серьезный больной…
— Несерьезный человек или несерьезный больной? — переспросил Линяшин. — В этих словах есть какая-то разница.
— Вы правильно уловили разницу, — улыбнулся Валентин Степанович. — Я и хотел сделать акцент на том, что Кныш был больным, пожалуй, только по данным с скорой помощи» и первых дней его пребывания здесь. Тщательное обследование не показало, что он гипертоник. Ведь высокое давление и даже гипертонический криз можно заполучить и варварским отношением к своему здоровью. Скажем, непомерным употреблением алкоголя…
— Выписался Кныш совершенно здоровым? — спросил Линяшин, все более заинтересовываясь рассказом главного врача.
— Здоровым и со скандалом. Представляете, тихоня-угодник поднял шум: почему его так долго держат в больнице? Лечащий прибежала ко мне. Давайте, говорит, выписывать, а то он жалобу напишет. «На кого, — спрашиваю, — жалобу, чем вы не угодили вашему угоднику?»— «Не знаю, — говорит она, — чем, но он слухи нехорошие в палате распускает. Подрывает у больных авторитет обслуживающего персонала». — «Какие слухи?»— удивляюсь я. Лечащий помялась и сказала: «Кныш мне заявил в присутствии всех больных палаты: чтобы у вас, Елена Сергеевна, лечиться, надо иметь железное здоровье». В тот же день Витю-угодника, к изумлению Елены Сергеевны ставшего бунтарем, и выписали, — закончил свой рассказ Валентин Степанович.
Прохаживаясь по набережной канала, Линяшин снова и снова вспоминал некоторые детали визита в больницу, все больше обретая уверенность, что Кныш оказался там с определенной целью. Как же иначе объяснить его угодничество всем, а затем неожиданную дерзость, категорическое требование срочной выписки? И почему это он так обхаживал старика Сердобольского, а когда тот стал совсем плох, потерял речь и сознание, Кныш со скандалом выписался из больницы?
Линяшин надеялся, что предстоящий осмотр квартиры Сердобольского даст какие-то ответы на эти вопросы.
За его спиной мягко посигналила машина — приехали из управления.
— Мы тебе бутерброды привезли, — сообщил Андрей, потряхивая полиэтиленовым пакетом.
— Займись понятыми. Жилконтора во дворе, налево. Там же ждет нас и участковый оперуполномоченный, — сказал Линяшин, борясь с соблазном сейчас же съесть бутерброды.
