— Три раза за последние двенадцать лет, — уточнил Климов. — А теперь о родителях… О них очень мало известно. В автобиографиях Сердобольский писал, что мать умерла в гражданскую войну от тифа, а отец, призванный в 1914 году в армию, дослужился до офицера и с врангелевцами ушел из Крыма в чужие края. Дальнейшая его судьба неизвестна. Старый друг Сердобольского знает его еще с тех пор, как он в антикварном магазине деду прислуживал, утверждает, что Сергей Яковлевич в тридцатые годы получал от отца письма. Откуда-то из-за рубежа. И еще он припоминает: где-то в Европе обитал и дядя Сердобольского, младший брат отца. Вот этот-то дядя там свой бизнес имел. То ли магазин, то ли посредническое бюро по купле-продаже какого-то товара. Но, по словам друга Сердобольского, в переписке с ним Сергей Яковлевич никогда не состоял…
— Василий Николаевич, — решил уточнить Линяшин. — Дядя Сердобольского до наших дней не мог дожить. А кто-то назойливо, вопреки желанию Сергея Яковлевича, продолжал писать ему. Мы не знаем, что в этих письмах было — шантаж, угрозы или деловые предложения, но предположительно можно считать: именно из-за этого Сердобольский менял квартиры. То ли хотел дать понять, чтобы отвязались, то ли…
— То ли… — подхватил недоговоренную фразу Климов, — боялся, что вслед за письмом последует и визитер. Ты думал об этом?
Линяшин утвердительно кивнул:
— Не только думал. Боюсь, что визитер уже побывал. Или посланец визитера…
— Да, и это не исключено, — согласился Климов. — А если с этим визитом связаны и кража на квартире Труханова, и переживания Сердобольского, которые привели его в больницу, то нам тем более надо поторопиться с проверкой этой версии. Займись ей, но помни, что Раковский гуляет на свободе. Активно ищет каналы связи с заграницей. С чего бы это? Ведь у него один надежный канал есть — Аллен Калева. Или он что-то не поделил с этой предприимчивой особой?
— Это мы не знаем. Гражданка Аллен Калева часто привозит в Ленинград группы экскурсантов. Таможенные правила нарушила лишь один раз. После официального предупреждения замечаний не имела.
— Это тоже похоже на почерк Раковского, — раздумчиво отозвался Климов. — Научил и ее ловчить, пакостить, открыто не покушаясь на наши законы.
— Скорее всего так, Василий Николаевич. Но если мы хотим обезвредить не только Раковского, но и всех его пособников, торопиться не надо. В прошлом же деле уже было такое — не вырвали с корнем сорную траву. Вот и снова она прет из всякой грязи…
— Грязи многовато, — жестко сказал Климов. — Как бы Раковский жил-существовал, будь в нашей жизни все чисто прибрано, а?
Раковский познакомился с Аллен в салон-магазине художников. У витрин с изделиями декоративно-прикладного искусства толпились в основном женщины. Бусы, ожерелья, браслеты из янтаря, морских ракушек и полудрагоценных камней, кубки и бокалы, украшенные серебряной сканью, камеи пугали ценой, но привораживали.
Аллен держала в руке кубок, ловя крошечными фианитами, вкрапленными в скань, игру света горящей люстры. Раковский сразу определил — иностранка. Но и на туристку она не была похожа. Никуда не торопилась, кубок рассматривала, явно не приценяясь к нему, а наслаждаясь изяществом работы. Уж кого-кого, а таких людей Раковский видел за версту.
Он приблизился к ней, делая вид, что рассматривает витрины, потом вроде бы неожиданно взглянул на кубок и озарил лицо восторженной улыбкой.
— Прекрасная вещь! Скань — прямо чудо. Как на работах маэстро Фаберже.
— О, да, очень напоминает, — как и подобает приличной женщине перед незнакомым мужчиной, сдержанно улыбнулась и она.
— Семен Борисович Раковский. — Он вежливо склонил голову. — Художник.
— Аллен Калева, — представилась и незнакомка. Весело засмеявшись, добавила: — Не художница. Любительница.
Говорила она по-русски с еле заметным акцентом. Раковский сразу отметил: так говорят русские, выросшие за рубежом.
— Вы иностранка? — деланно изумился он. — Простите, а я вас принял за… новую даму в нашем художественном совете.
Аллен рассмеялась громче, чем требует того приличие. Раковский поддержал ее красивым баритонным хохотком.
Магазин закрывался, и они вышли вместе.
Был пик белых ночей. С Невского туристы тянулись на набережные, повсюду звучала иностранная речь. Семен (они уже перешли на «ты» и имена) был в ударе.
Он в разных лицах, очень смешно меняя голос, походку, изображал тупиц-чиновников в руководстве Союза художников, прошелся и в адрес дам-художниц, уверяя Аллен, что все они старые девы.
О себе он говорил подчеркнуто сдержанно, но так, чтобы его собеседница поняла: вечер с ней проводит незаурядный художник, большой специалист в прикладном искусстве.
— Сейчас, дорогая Аллен, прикладное искусство — это не создание чего-то нового, а возвращение из праха, небытия старого. Я понятно говорю? — грустным голосом спросил он, беря ее за плечи сильными руками.
— Понятно, — не освобождаясь из его рук, сказала Аллен. — Понятно говоришь и очень красиво…
