Расстояние полностью

– Конечно, кто-то за вас сделал грязную работу. – Слова звучат хлестко и зло. Гамильтон глубоко вдыхает, наполняя легкие, но я не даю ему продолжить.

– Я его не убивала. Я нашла его уже мертвым. И человек, сделавший это, действовал решительно. Полагаю, их интересуете и вы, поэтому вы здесь и прячетесь. Послушайте, мистер Гамильтон, если я пришла вас убить, зачем мне тянуть время. Нас никто не видит.

– Вы ничего мне не сделаете, пока не выясните, где она.

– Но мне уже это известно. Она в Программе.

Я не вижу его лицо, но чувствую, как он конвульсивно вздрагивает, и слышу звук, похожий не то на стон, не то на рев. В нем невероятное горе и еще нечто необъяснимое, что невозможно понять и измерить его глубину. Гамильтон выдерживает удар, но даже со спины становится ясно, как сильно ранили его эти два простых предложения, словно поставили точку в эпохе его жизни.

Я продолжаю более решительно и властно. Он должен понять, что обязан мне все рассказать.

– Я не убивала вашего друга, мистер Гамильтон. Мне неизвестна и половина всего произошедшего, но я знаю, что Кэтрин Галлахер находится в Программе, потому что убила человека, убила жестоко.

– Она там, потому что я ее туда засунул. – Гамильтон выходит из оцепенения. – Разве вы не знаете, кто я?

Как по волшебству перед глазами всплывает лицо Крейги, и в голове звучит голос. Уильям Артур Гамильтон, бывший директор совместного предприятия в «Хоупленде», он был посредником, промежуточным звеном в цепи, предоставляющей огромное количество рабочих мест.

А у «Хоупленда» договор по медицинскому обслуживанию заключенных Программы от имени дочерней компании. Сотрудники центра скорой помощи занимались больными, привозимыми в стационар. Гамильтон был связующим звеном: у него были контакты, он всех знал, был способен отправить человека в Программу так же, как я поместила туда Йоханссона, минуя бюрократическую волокиту и всевозможные формальности и не оставив следа.

– Да, я знаю, кто вы.

– Но вам известно и то, что сделала она. Кто вы? Полиция? Журналистка?

Можно ему солгать. Что я и сделаю. Постараюсь убедить, что я на его стороне, на стороне Кэтрин… Но способности лгать порой меня подводят; впрочем, возможно, просто настало время для другого.

– Не имеет значения, кто я. Но я вышла на след помогавших ей людей и таким образом поняла, что у нее были контакты помимо тех, что прослеживаются в обыденной жизни. Я знаю, что она сделала, но это далеко не все. Полагаю, Кэтрин захотела бы рассказать мне остальное, но я опоздала. Поэтому я пришла к вам, мистер Гамильтон. Расскажите мне, кто за всем этим стоит?

– Значит, это вам неизвестно? – Он выдерживает паузу и продолжает: – Как полагаете, что произойдет, если я вам скажу?

– Я смогу их остановить.

Я произношу эти слова с непоколебимой уверенностью и решительностью, но они вызывают его смех, печальный и горький.

– У вас ничего не получится. Как думаете, почему я отправил ее в Программу? Ведь это было нелегко. Я прекрасно знаю, какая там жизнь. – Гамильтон опять замолкает, но вскоре произносит, пожалуй, даже мягче, чем ранее: – Кэтрин появилась у меня на пороге вечером тринадцатого декабря прошлого года и все рассказала. Все. Поэтому я прекрасно знаю, что она совершила, у меня нет на этот счет иллюзий. Но ее отец был моим другом, я знал ее с самого рождения, поэтому не мог позволить им… – Гамильтон переводит дыхание. – Это единственное место, где они ее не достанут, где даже не будут искать. – Он чуть поворачивает голову, словно хочет увидеть меня краем глаза. – Если будете и дальше копать, с вами сделают то же, что с Яном Грейвсом. А если выяснят, где она прячется, убьют и ее.

Я не отвечаю, потому что не знаю, что сказать. Смысл его молчания доходит до меня, когда уже поздно. Его тихие слова едва доносятся до меня, как отголосок шума дождя.

– Они уже все знают, да?

– Знают.

На секунду у меня возникает впечатление, что он хочет спросить, уверена ли я в этом. Видимо, мой тон заставил его промолчать.

– Значит, все кончено. – Гамильтон наклоняет голову.

Вода стекает ему за шиворот, пропитывает насквозь рубашку и седые волосы, обнажая розовую, беззащитную кожу головы.

– Расскажите мне все. Кто эти люди? – Я подаюсь вперед, будто это может заставить его говорить.

– Зачем? Вам – их – не – остановить.

– Полагаете, незнание обеспечит мне безопасность? Грейвсу это не помогло.

Жестоко, но сказанное заставляет его задуматься. Впрочем, ненадолго.

– Я ухожу.

– Мистер Гамильтон.

– Будьте благодарны, что я отвернулся и не видел вашего лица, поэтому не смогу описать вас, чтобы со мной ни делали. Если только за нами не следят, – добавляет он почти шепотом.

Мы оба молчим и поднимаем головы, прислушиваясь, словно действительно сможем что-то уловить, понять, где они прячутся.

Разумеется, мы ничего не слышим.

Гамильтон шумно вдыхает воздух, протяжно выдыхает и возвращается в кухню. Шторки на окнах опускаются, плотно закрывая стекло.

Я продолжаю стоять у кустов, мокрая до нитки.