— Плохое можно разглядеть даже в самом хорошем, — философски заметила Даша, — было бы желание. И наоборот.
— Надеюсь, это ваше «наоборот» ко мне не имеет никакого отношения. Скажите, Дашенька, а я вам нравлюсь? — внезапно спросил Игорь.
— В каком смысле? — опешила она.
— В прямом. Мне надоел этот разговор о городе. Ничем не лучше, чем разговор о погоде. Давайте поговорим о личном. Прошлый раз вы сказали, что я напоминаю какого-то человека.
— Пожалуйста, не будем об этом! — почти взмолилась девушка.
— Нет, почему же! — настаивал Игорь. — Именно это мне и интересно. Потому что писатели, как говорится, они инженеры человеческих душ. Нас влекут чужие секреты.
— Вряд ли мои секреты окажутся для вас интересны.
— А уж об этом мне судить. Так нравлюсь я вам или нет?
Даша остановилась, и Игорь был вынужден остановиться вместе с ней. Она подняла на него полные тоски глаза.
— Зачем вы меня мучаете? — спросила она.
— Я?
— Вы. Если вы инженер душ и все знаете, как утверждаете, то зачем задаете такие вопросы? Жестокость — это ведь ужасно!
Он опешил. Она говорила так, словно и впрямь чувствовала себя уязвленной в самое сердце. Словно он вырвал из нее постыдное признание, а теперь насмехался над нею.
В эту минуту она вовсе не выглядела взрослой, многое пережившей женщиной. Она была подросшим ребенком, беззащитным и несчастным, будто страшный груз, волокущим на плечах свою постыдную тайну.
Нет ничего более жалкого на свете, чем обманутая женщина.
Все эти мысли в мгновение пронеслись в голове Игоря.
Даша сжала губы и прошептала:
— Вот и ваш дом. А мне — туда. Не провожайте, не надо, — опередила она его жест. — Я прошу вас, не провожайте меня.
Убейте, если я хоть что-нибудь понял, растерянно подумал Игорь. Эта странная девушка все больше и больше влекла его к себе несмотря на то, ЧТО он знал о ней. В конце концов, закрутить роман можно и с поблядушкой, почему нет?
Размышляя подобным образом, он побрел к двери своего подъезда.
Тем временем Даша свернула за угол, подошла к телефонному автомату и опустила в прорезь монетку.
— Алло? — негромко произнесла она, услыхав голос на другом конце провода. — Это я. Ну, что сказать… Он собирается уезжать.
Митя в десятый раз перечитывал записку. Строчки прыгали и перед глазами стояла только первая фраза — «Прости, Митек!» Простить? За что?
Митя не мог понять, как такой всегда уравновешенный Сидоренко решился на побег. Зачем это было нужно? Куда он бежал?
Теория Витька о том, что ничего не нужно принимать близко к сердцу, до сих пор помогала Мите. Не то чтобы он свято верил в нее, но так было спокойней. Рядом был человек, которого, казалось, никакое потрясение не способно вывести из равновесия. Проблемы с Оленькой сразу представлялись несерьезными, и Мите становилось необыкновенно легко.
— Ага-а, рядовой Бажин! — Этот голос словно ударил Митю, и сердце его екнуло. — Встать! — Школьник обрадовался, что застал Митю врасплох. Митя побледнел и нервно смял записку, однако уже было поздно. Школьник вонзил взгляд в белый кусочек бумаги, который выглядывал из Митиного кулака. — Что у вас?
— Ничего.
— Как — ничего? Дурака из меня делать? Развели, понимаешь, цуцели-муцели. — Школьник помахал пальцем перед носом солдата, и едкий запах махорки ударил Мите в нос. Вдруг Школьник неожиданным выпадом ловко ухватил одной рукой Митин кулак, а другой легко разжал его. Записка упала на землю, и Школьник прикрыл ее сапогом.
Митя растерялся. От бессилия предательски наворачивались слезы. И он дрожащим голосом выговорил:
— Вы… Вы не имеете права.
— Да, да, да. Я не имею права. — Школьник издевательски подмигивал Мите и водил носком сапога по записке. — Я вот тебе сейчас такое право покажу. Кру-у-гом!
От окрика, по инерции, Митя развернулся на сто восемьдесят градусов. Школьник легко поддел сапогом записку и так же легко поймал грязный кусочек. Пробежав глазами текст, старший лейтенант подмигнул Мите и, растягивая слова, пропел:
— «Ми-и-тек»! «Ви-и-тек»! Кто писал? Кто писал, я спрашиваю?
Митя стоял спиной к Школьнику, и рыдания застряли у него в горле. Он с ужасом пытался вспомнить текст записки, но не мог. Не мог припомнить. ни одного слова. «Гад, гад!» — шептал он.
Школьник резко развернул Митю, и снова перед носом солдата закачался махорочный палец.
— Я знаю, кто писал. Под трибунал вместе пойдете, дружненько так, в белых тапочках. — Эта последняя фраза так понравилась Школьнику, что он самодовольно захохотал и, поигрывая запиской, отправился прочь.
