— Значит, ты боишься, что о тебе станут сплетничать?
— Обо мне? О Боже, нет, конечно. Какое мне до этого дело.
— А если я скажу, что то, что «болтают люди» — имеют они на то основание, или нет — для меня так же безразлично, как и ветер будущего лета, ты все равно сочтешь необходимым покинуть Мадейру?
— Я… я не знаю.
Артур снова встал и перегнулся через перила веранды.
— Ночь обещает быть бурной, — сказал он, наконец.
— Да, ветер истреплет все магнолии. Сорви мне вон тот бутон; он слишком хорош, чтобы оставить его на погибель.
Артур повиновался, и как только он вышел на веранду, с моря с воем налетел свирепый порыв ветра.
— Я люблю бурю, — прошептала Милдред, когда он поднес ей цветок. — Буря заставляет меня чувствовать себя такой сильной, — и она протянула свои прекрасные руки, словно ловя ветер.
— Что мне делать с этой магнолией?
— Дай мне. Я приколю ее к платью… Нет, ты сам…
Кресло, в котором она сидела, было таким низким, что Артуру пришлось опуститься рядом с ней на колени. Стоя на коленях, он видел милое, запрокинутое лицо, которое было совсем близко от него; дыхание срывалось с лукаво изогнутых губ и играло в его волосах, и снова его охватило то чувство очарования и полной беспомощности, которому он когда-то сопротивлялся. Но на этот раз он уже не пытался сопротивляться, и никакое видение больше не пришло ему на помощь. Медленно увлекаемый красотой ее нежных глаз, он поддался чарам, и вскоре ее губы прижались к его губам, а белые руки сомкнулись вокруг его шеи, в то время как раздавленный цветок магнолии окутывал их своим ароматом.
Налетела буря, сверкнула молния, и шторм, подхватив вздымающиеся волны, разбил их о скалы и швырнул прямо на веранду, где они сидели.
— Дорогая, — прошептал Артур, — ты не должна оставаться здесь, брызги слишком сильные…
— Я хочу, чтобы этот шторм утопил меня, — ответила она почти яростно, — я никогда больше не буду так счастлива! Сейчас ты думаешь, что любишь меня; я хотела бы умереть прежде, чем ты научишься меня ненавидеть. Пойдем в дом!
Получив телеграмму от леди Беллами, Милдред была настолько уверена, что Артур вскоре вернется, что сразу же начала готовиться к его приезду.
Случилось так, что на рейде стояла в то время очень красивая морская паровая яхта водоизмещением около двухсот пятидесяти тонн. Она принадлежала знатному англичанину, которого внезапно срочно отозвали в Англию, и Милдред, благодаря целому ряду случайностей, сумела купить ее. Прежний экипаж остался на яхте в полном составе.
Утро после того, как разразилась буря, было тихим и ясным, и, если не считать того, что были несколько помяты цветы, вся природа выглядела посвежевшей после ненастья в ночи. Артур, который явился в Квинта Карр очень рано, Милдред и мисс Терри сидели за завтраком в комнате с видом на море, которое, хотя ветер и стих, все еще было довольно бурным. Троица представляла собой прелестную картину, сидя за столом, чрезвычайно похожим на английский, и яркий солнечный свет лился на них из открытых окон; мисс Терри с ее обычным выражением добродушной торжественности на лице разливала чай, а Милдред и Артур, сидевшие друг напротив друга, церемонно пили его. Никогда еще Милдред Карр не выглядела так прелестно, как в то утро.
— Дорогая моя, — сказала ей Агата, — что вы с собой сделали? Вы прекрасно выглядите.
— Правда, дорогая Агата? Тогда это потому, что я совершенно счастлива.
«Агата совершенно права, — думал Артур, — Милдред действительно прекрасна сегодня!» В ее ясных глазах сияли глубина и покой, лицо светилось спокойным торжеством. В это утро она могла бы служить моделью для «Венеры-Победительницы». Речь Милдред искрилась остроумием, она смеялась, и всякий раз, когда она обращалась к Артуру — а это случалось довольно часто — каждая фраза казалась окутанной нежным тайным смыслом. Вся ее жизнь устремилась отныне к Артуру, и это было почти осязаемо; она ждала его слов и купалась в его улыбках. Милдред Карр ничего не делала наполовину.
Артур из всех троих был наименее жизнерадостным, хотя время от времени старался присоединиться к веселью Милдред. Любой, кто хорошо знал его, мог бы сказать, что он страдает одним из своих припадков врожденной меланхолии, а физиономист, глядя на несколько мечтательные глаза и задумчивое лицо, вероятно, добавил бы, что Артур Хейгем никогда не был и никогда не будет вполне счастливым человеком.
Однако постепенно он, кажется, смог преодолеть влияние собственных мыслей, какими бы они ни были.
— А теперь, Артур, если вы уже окончательно проснулись, — начала, вернее, продолжила Милдред, — может быть, подойдете к окну? Я хочу вам кое-что показать.
— Вот я, к вашим услугам. И на что нужно смотреть?
— Хорошо. Посмотрите: видите вон то маленькое суденышко в бухте, справа от мыса Леу?
— Да, и оно необыкновенно хорошенькое; что это за судно?
— Что за судно? Это моя яхта.
— Ваша яхта?
— Боже милостивый, Милдред, неужели вы хотите сказать, что купили яхту и ничего мне об этом не сказали? Только подумайте! Какая хитрость — как я это называю!
