Как-то в субботу утром, когда май был уже на исходе, Филип объявил, что собирается уехать по делам в Лондон до понедельника. Этот человек давно уже очерствел душой по отношению к окружающему миру, и хотя Артур, опасаясь, что об Анжеле могут сказать что-нибудь недоброе, намекнул, что подобный отъезд будет выглядеть странно, Филип только рассмеялся в ответ, сказав, что не сомневается в способности своей дочери позаботиться о себе, даже когда речь идет о таком очаровательном молодом джентльмене, как Артур.
На самом деле целью Филипа было избавиться от Анжелы, выдав ее замуж за этого молодого Хейгема, который так удачно свалился прямо с небес, и которого он, пожалуй, даже полюбил. В связи с этим Филип справедливо заключил, что чем больше времени молодые люди проведут вместе, тем выше вероятность достижения его цели. Поэтому он старался как можно чаще оставлять их наедине.
Вечером в эту субботу Артур собрался с духом и пригласил Анжелу прогуляться с ним по развалинам. Анжела немного поколебалась, предчувствуя, что вот-вот что-то должно произойти, но необыкновенная красота вечера, не говоря уже о перспективе провести его в обществе Артура, склонила чашу весов в пользу согласия.
Это был один из тех вечеров, которые, если повезет, выпадают за все наше английское лето пять-шесть раз. Луна была в полном своем сиянии, и когда сумерки окончательно угасли, она залила небеса своим загадочным светом. Каждая веточка и травинка были видны так же ясно, как днем, но при этом блестели, словно матовое серебро. Стояла необыкновенная тишина, и воздух был таким неподвижным, что резкие тени деревьев бестрепетно лежали на траве, лишь увеличиваясь с каждым часом. Словом, эта ночь была одой из тех, что наполняют нас неописуемыми эмоциями, подводя к куда более тесному общению с невидимым, чем яркий солнечный день. В такой час мы иногда чувствуем — или думаем, что чувствуем — присутствие иных существ вокруг нас, и невольно прислушиваемся к шепоту невидимых крыльев и полузабытым голосам наших былых возлюбленных.
В этот особенный вечер именно такое чувство шевельнулось в сердце Анжелы, когда она медленными шагами направилась к маленькому деревенскому кладбищу, похожему на те, которые можно найти во многих сельских приходах, за исключением, разве того, что население деревни было очень маленьким, и свежих могил было совсем немного. У большинства старых могил вовсе не было надгробных камней, чтобы вспомнить имена забытых мертвецов; однако тут и там были разбросаны блеклые каменные плиты, некоторые из которых уже погрузились на фут или два в землю, некоторые лежали на ней ничком, а остальные были перекошены постепенным оседанием их опор под самыми разными углами, как будто они внезапно замерли посреди безумного вихря пляски Смерти.
Пробираясь между ними, Анжела остановилась под древним тисом и, указывая на один из скромных холмиков, которого едва касался лунный свет, тихо сказала:
— Это могила моей матери.
Это было и впрямь скромное последнее жилище — небольшой бугорок плотного зеленого дерна, окруженный оградой и засаженный турецкими гвоздиками и незабудками. В изголовье стоял белый мраморный крест, на котором Артур едва различил слова «Хильда Каресфут» и дату смерти.
Он хотел что-то сказать, но девушка остановила его легким движением, а затем, подойдя к ограде, закрыла лицо руками и застыла неподвижно. Артур с любопытством наблюдал за ней. Что, спрашивал он себя, происходит сейчас в голове этой странной и прекрасной девушки, выросшей такой милой и чистой среди унылого запустения, словно белая лилия, одиноко цветущая зимой на черных африканских равнинах? Вдруг Анжела подняла голову и увидела, что он вопросительно смотрит на нее. Она подошла к нему и тем нежным, почти умоляющим голосом, который составлял одну из ее величайших прелестей, сказала:
— Боюсь, вы считаете меня очень глупой.
— Почему же я должен считать вас глупой?
— Потому что я пришла сюда ночью, чтобы постоять перед полузабытой могилой.
— Я вовсе не думаю, что вы глупая. Мне просто интересно, что происходит у вас в голове.
Анжела опустила голову и ничего не ответила, а часы над их головами принялись отбивать время, своим угрюмым и торжественным звоном бросая дерзкий вызов ночной тишине. Что такого торжественного в ударе колокола на часах, когда стоишь ночью на церковном дворе? Может быть, в это время природа наша смягчается и потому более подвержена к влиянию суеверий? Или же тысячи свидетельств нашей смертности, окружающие нас, взывая с немой силой к нашим естественным страхам, распахивают на некоторое время врата нашего запечатанного до поры воображения, чтобы наполнить его обширные залы пророческими отголосками нашего конца? Наверное, спрашивать бесполезно. Результат остается одним и тем же: мало кто из нас может слышать эти звуки ночью без содрогания, и, если бы мы облекли наши мысли в слова, они бы звучали примерно так:
