Том не смотрел на Артура. Взгляд его был прикован к лужайке, к деревьям, листья на которых трепетали от ветра. Он немного успокоился, увидев это свидетельство циркуляции воздуха. По крайней мере, он не задохнется.
– Итак, что же это за мысли? – терпеливо повторил Артур.
Том заставил себя открыть рот.
– Мне жалко маленькую девочку. Всех их жалко. Это печальная история.
– Это были твои соплеменники. Ты это почувствовал.
– Нет, я не еврей. Я методист.
– Ты можешь быть методистом, но это не меняет того факта, что они твои соплеменники.
– Нет.
– Ну, хорошо, пусть нет. Но разве в этом случае можно писать статьи, подобные тем, что появляются в газете, в которой ты сотрудничаешь? Разве кому-то это позволено?
– У меня есть экземпляр, – сказала Холли. – В списке сотрудников редакции стоит и твое имя. Твое обесчещенное имя.
– Холли! – предупредила Маргарет.
Так вот к чему они вели.
– Твоя церковь не одобряет той гнусной лжи, которую публикует эта газета.
Артур вцепился в эту тему, как бульдог в чью-то ногу. Том вышел из себя.
– Послушайте, я приехал к вам по вашей же просьбе. Я приехал не для того, чтобы в чем-то оправдываться. Я не предполагал, что на меня здесь будут нападать.
Маргарет тихо проговорила:
– Мы просто хотим, чтобы ты принимал нас такими, какие мы есть, Том.
Она сидела в плетеном кресле рядом с Томом и сейчас импульсивно положила ладонь ему на руку и сжала ее так сильно, что Том в изумлении посмотрел на нее. Лицо ее было таким напряженным, что это испугало его. Это оттолкнуло его. Впервые она прикоснулась к нему, и у него мелькнула ужасная, потрясшая его мысль, что, несмотря на отрицание Бэда, он появился на свет из чрева этой женщины. Он никогда не думал в таких категориях о маме, а если бы подумал, тут же прогнал бы подобную мысль как непристойную. А теперь эта странная женщина…
Он быстро отдернул руку. Все это видели. Ошибиться было невозможно.
– Единственное, что я хочу, чтобы меня раз и навсегда оставили в покое. У нас свободная страна. Почему вы не оставите меня в покое?
Маргарет дрожа встала, и Холли обняла ее.
– Это моя ошибка, – раздался голос Маккензи. – Я надеялся, что все будет иначе. Видит Бог, я не хочу осложнять ваше положение.
– И Тома, – добавила Маргарет.
– Что ж, – продолжал Маккензи. – Думаю, на этом можно поставить точку. Поехали домой, Том.
Том все еще чувствовал себя нехорошо и дышал с трудом. Маккензи рассердился. Вне всякого сомнения он обо всем расскажет матери. Все так запуталось. Он позволил втянуть себя в спор, потерял самообладание. Теперь, приличия ради, надо как-то все сгладить.
– Я не хотел вас обидеть, – натянуто сказал он. – Пожалуйста, простите, если я вас чем-то задел.
– Ах, Том, – откликнулась Маргарет, которую все еще обнимала Холли.
Артур проводил их до двери.
– Спасибо за все, – поблагодарил он Маккензи и пожал ему руку. – В другой раз будет лучше, – добавил он, обращаясь к Тому. До Тома он не дотронулся.
Машина тронулась с места и покатила к выезду на улицу, а Артур все стоял у двери, глядя им вслед. На лице его застыло грустное озабоченное выражение.
Они проехали милю-другую, прежде чем Маккензи заговорил.
– Не очень-то хорошо все получилось, – тон его был сухим.
– А почему вы думали, что будет иначе?
– Не знаю. Просто надеялся.
Они проехали еще немного.
– Ты обидел их, – произнес Маккензи.
Том и сам это понимал. Самым обидным было то, как он выдернул у Маргарет руку. Он сделал это не умышленно. Это получилось само собой. Не следует осуждать его за это.
– Они не хотят оставить меня в покое. Вы слышали, как они вытягивали из меня ответы на свои вопросы, а потом показывали, что им не нравится то, что я говорю.
– Ты говорил не слишком приятные вещи.
– Для них и для вас.
– Я не понимаю. Твоя мать говорит, ты мягкосердечный, но я заметил, что рассказ Альберта вызвал у тебя раздражение. Я не понимаю.
– Я был раздражен потому, что они пытались заставить меня разделить их беды. Они евреи. Они всегда проигрывали. Я не такой, как они.
– Нет, ты не прав. Они победители, а не побежденные. Люди, сумевшие выжить после тех ужасов, которые выпали на их долю, – победители.
– Да, но прежде всего они жертвы, и на то есть причина. Я могу дать вам кое-какую литературу по этому вопросу, и вы поймете почему.
– Ты говоришь вздор, злостный вздор. Когда-нибудь ты поймешь это.
Маккензи говорил резко. Плохо дело. Им предстояло проехать еще сотню миль. Тяжело ехать сидя рядом с человеком, которому ты неприятен. Маккензи включил магнитофон. На сей раз он поставил Бетховена, не спрашивая мнения Тома.
Когда они наконец подъехали к дому, Том увидел стоявшую у их двери соседку, встревоженно оглядывавшуюся по сторонам. Маккензи едва успел остановить машину, как она бросилась к ним с криком. – Том, Том! Где твоя мать?
– Я не знаю. А в чем дело?
– Тимми. Ему очень плохо. Я не помню, чтобы ему было так плохо, хуже даже, чем в День труда три года назад, когда вы срочно повезли его в больницу. Он тогда задыхался, и у него сильно болела грудь, помнишь?
У Тома мгновенно участилось сердцебиение.
– Да, да. Где он?
