Я не выходил из себя с тех самых пор, как был подростком, и уж совершенно точно не злился на Дину, и ощущение от этого было почти такое же, как от гонки по шоссе после шести рюмок водки: смертельно опасное и восхитительное. Дина села, наклонилась через столик и ткнула пальцем в мою сторону.
— Видишь? Об этом я и говорю. Вот что с тобой делает это расследование. Ты никогда не злился на меня, а теперь посмотри, нет, ты только посмотри, в каком ты состоянии. Хочешь меня ударить, да? Давай скажи, как сильно ты хочешь…
Она была права — я действительно хотел дать ей пощечину. И понимал, что останусь с ней, даже если ударю ее, — и что она тоже это знала. Я очень осторожно поставил бокал на столик.
— Нет, я тебя не ударю.
— Валяй, не стесняйся. Какая разница? Если забросишь меня в адский дом Джери, я убегу, а значит, не смогу прийти к тебе, не смогу сдерживаться — и, в конце концов, брошусь в реку. Это чем лучше? — Она наполовину перелезла через столик, и ее лицо было уже в пределах досягаемости. — Но ты даже разочек мне не влепишь, ведь ты такой охренительно примерный: Боже упаси, чтобы ты хоть раз почувствовал себя злодеем. Вот позволить мне прыгнуть с моста — это нормально, это просто…
У меня вырвалось что-то среднее между смехом и воплем.
— Господи Исусе! Ты даже не представляешь, как я устал выслушивать такое. Думаешь, это тебя тошнит? А как насчет меня? Это ведь мне каждый раз приходится расхлебывать дерьмо. «Если не пойдешь со мной в Музей восковых фигур, я покончу с собой. Если не поможешь мне перевезти вещи из квартиры в четыре часа утра, я покончу с собой. Если не проведешь со мной вечер, выслушивая мои жалобы, вместо того чтобы спасать отношения с женой, я покончу с собой». Я знаю, что сам виноват. Я знаю, что всегда уступал, как только ты заводила эту волынку, но сейчас я говорю «нет». Хочешь убить себя? Действуй. Не хочешь — не надо. Тебе решать. Я тут ни на что не влияю —
Дина уставилась на меня, раскрыв рот. Мое сердце колотилось о ребра, и я едва мог дышать. Она бросила бокал на пол — он отскочил от ковра и укатился, и вино хлынуло из него красной дугой словно кровь. Затем Дина встала и пошла к двери, по пути подобрав свою сумку. Она сознательно задела бедром мое плечо — надеялась, что я схвачу ее, заставлю остаться. Я не пошевелился.
В дверях она бросила:
— Скажи на работе, чтобы они от тебя отстали. Если не найдешь меня до завтрашнего вечера, то пожалеешь.
Я не обернулся. Минуту спустя хлопнула входная дверь; я услышал, как Дина пнула ее, а затем бросилась по коридору. Я очень долго сидел не двигаясь, сжимая ручки кресла, чтобы не дрожали руки, и слушал, как грохочет сердце и шипят динамики, из которых уже не лился Дебюсси. Я ждал, что снова услышу шаги Дины.
Мать едва не забрала Дину с собой. В самую последнюю ночь в Брокен-Харборе, где-то в начале второго она разбудила Дину, выскользнула из фургона и направилась к берегу. Я знаю это, потому что в полночь я, задыхаясь от волнения, вернулся из дюн, где мы с Амелией лежали под небом, похожим на огромную черную чашу, полную звезд. И приоткрыв дверь фургона, увидел в полосе лунного света всех четверых, закутанных в одеяла. Джери похрапывала, а Дина, что-то пробормотав, повернулась на другой бок, когда я, не раздеваясь, лег на кровать. Я дал денег одному из взрослых парней, чтобы тот купил нам сидра, так что был еще наполовину пьян, но прошло не меньше часа, прежде чем во мне утихло это чувство потрясенного восхищения и я смог заснуть.
Несколько часов спустя я проснулся — хотел убедиться, что это не сон. Дверь была открыта, фургон наполняли лунный свет и шум океана — и две кровати были пусты. На столе лежала записка. О чем в ней говорилось, я не помню; возможно, ее забрала полиция, так что теперь она в архиве, но искать ее я не буду. Я запомнил только постскриптум: «Дина слишком мала, она не сможет жить без мамы».
Мы знали, где искать: мама обожала море. Пока я отсутствовал, побережье полностью изменилось, а море превратилось в воющее, мрачное существо. Ревел ветер, на луну наползали тучи; острые ракушки впивались в мои босые ноги, но я бежал, не чувствуя боли. Рядом со мной задыхающаяся Джери; отец в развевающейся пижаме бросается в море, размахивая руками, — нелепое бледное чучело. Он кричал: «Энни, Энни, Энни!» — однако его не было слышно за шумом ветра и прибоя. Мы вцепились в его рукава словно малые дети.
— Папа! Папа, я приведу кого-нибудь! — крикнул я ему в ухо.
Он выкрутил мне руку — а ведь он ни разу не делал больно ни одному из нас.
— Нет! — заревел он. — Не смей никого вести!
Глаза у него побелели. Через много лет я понял: он еще надеялся найти их живыми, он спасал ее ото всех, кто мог бы ее забрать.
