Рассветная бухта полностью

— Нет. Ни в коем случае. Ты считаешь себя сильным и поэтому обожаешь, когда я съезжаю с катушек — ведь в этот момент ты чувствуешь себя Идеальным Мужчиной. Но все это ерунда. Думаю, в плохие дни тебе хочется, чтобы я появилась на пороге, ведь тогда тебе станет лучше.

Самое ужасное в разговорах с Диной то, что ее слова все равно жалят — даже когда она несет околесицу, даже когда ты знаешь, что с тобой говорит темный, покрытый язвами уголок ее сознания.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это неправда. Я бы отрезал себе руку, если бы это тебе помогло.

Она откинулась назад и задумалась:

— Правда?

— Угу.

— О-о, — протянула Дина скорее с признательностью, нежели с иронией. Она распласталась на диване и закинула ноги на валик.

— Мне плохо, — сказала она. — После газет все снова звучит странно. Я спустила воду в туалете, и она шуршала словно попкорн.

— Неудивительно. Вот почему мы должны отправить тебя обратно к Джери. Если тебе хреново, нужно, чтобы кто-то был рядом.

— Я хочу, чтобы рядом был ты. Если со мной Джери, то я мечтаю разбить себе голову о кирпич. Еще один день вместе с ней, и я это сделаю.

Когда общаешься с Диной, на такую роскошь, как гиперболы, рассчитывать не приходится.

— Ну, значит, найди способ не обращать на нее внимания. Дыши глубоко. Читай. Я одолжу тебе айпод, и тогда ты сможешь полностью от нее изолироваться. Если мои предпочтения в музыке тебе не нравятся, загрузим другую.

— Мне нельзя носить наушники — иначе я не могу отличить, где музыка, а где голоса в моей голове.

Она принялась постукивать каблучком по стенке дивана, отбивая нескончаемый, раздражающий ритм, который вступал в полный диссонанс с текучей мелодией Дебюсси.

— Тогда я одолжу тебе хорошую книгу. Выбирай.

— Я не хочу хорошую книгу, не хочу комплект DVD, не хочу выпить чашечку чаю или почитать журнал про судоку. Мне нужен ты.

Я подумал о Ричи, который сидит за столом, грызет ноготь и проверяет орфографию в своей заявке, о Дженни на больничной койке, об отчаянии в ее голосе, о ее бесконечных кошмарах, о Пэте, выпотрошенном словно дикий зверь, о том, что он лежит в одном из ящиков Купера и ждет, что я избавлю его от клейма убийцы своих собственных детей, слишком маленьких, чтобы даже понять, что такое смерть. Во мне снова поднялась волна гнева.

— Знаю. Но другим я сейчас нужен больше.

— Ты хочешь сказать, что дело о Брокен-Харборе важнее твоей семьи. Вот что ты имеешь в виду. И ты даже не понимаешь, насколько это мерзко, да? Ни один нормальный парень так бы не сказал, никто бы не сказал, если бы только не был одержим какой-то адской дырой, которая накачивает в его мозг дерьмо. Ты, черт побери, прекрасно знаешь — если отправить меня к Джери, я сойду с ума от ее занудства и сбегу, а потом она будет психовать. Но тебе же до лампочки, да? Ты все равно меня туда ушлешь.

— Дина, у меня нет времени все это расхлебывать. У меня пятьдесят с небольшим часов на то, чтобы предъявить обвинение. Затем я сделаю все, что ты хочешь: на рассвете заберу тебя из дома Джери, пойду с тобой в любой музей, но до тех пор ты не центр моей вселенной.

Дина оперлась на локти и уставилась на меня — прежде она не слышала этих стальных нот в моем голосе, и теперь у нее было такое выражение лица, словно она получила пощечину. От этого шар у меня в груди раздулся еще больше, и на секунду я с ужасом поймал себя на том, что вот-вот расхохочусь.

— Скажи мне вот что… — Ее глаза сузились; она решила перейти к боевым действиям. — Ты когда-нибудь мечтал о моей смерти? Например, если мне становится плохо в неподходящий момент — вот как сейчас. Тебе не хочется, чтобы я сдохла? Ты не мечтаешь о том, чтобы однажды утром кто-нибудь позвонил тебе и сказал: «Мне так жаль, сэр, но вашу сестру только что расплющил поезд»?

— Разумеется, я не хочу твоей смерти. Я надеюсь, что ты позвонишь мне утром и скажешь: «Знаешь что, Майк? Ты был прав — Джери действительно не относится к числу пыток, запрещенных Женевской конвенцией. Каким-то образом мне удалось выжить…»

— Тогда почему ты ведешь тебя так? Нет, на самом деле, я уверена — ты не хочешь, чтобы меня сбил поезд. Тебе нужна аккуратная смерть, симпатичная такая, верно? На что ты надеешься? Что я повешусь или отравлюсь таблетками…

Смеяться мне уже расхотелось; рука стиснула бокал, и я испугался, что раздавлю его.

— Не будь дурой. Я веду себя так, потому что хочу, чтобы ты умела держать себя в руках — ровно настолько, чтобы провести с Джери всего два, мать их, дня. Неужели это так сложно?

— А почему я должна это делать? Это что, какой-то идиотский способ перевернуть страницу и жить дальше? Ты закроешь это дело и тем самым компенсируешь то, что стало с мамой? Если так, тогда я тебя ненавижу. Да я сейчас облюю весь твой диван…

— Дело никак не связано с ней. Большего идиотизма я в жизни не слышал. Если ты не в состоянии сказать что-нибудь разумное, тогда заткни пасть.