Энн слушала с раскрытым ртом, но я уже въехал в тему и прекрасно понимал, о чем он, хотя сам понял совсем недавно. Вся литература полна бунтарства, потому что делают ее в основном молодые. Ну, скажем, жизнь основателей русской литературы, Пушкина и Лермонтова, оборвалась у одного на тридцать седьмом году, у другого – на двадцать седьмом, дальше писатели жили в общем счете вроде бы чуть дольше, но все равно недостаточно, чтобы успеть поумнеть. В смысле, когда детские эмоции и бунтарское восприятие мира уступают пониманию устройства мира, и вообще начинают рулить ум.
Все мы знаем, что становление человека и осознание им себя как личности начинается в детском возрасте, когда оно понимает, что родители – это родители, а оно – иное существо.
И начинает утверждать свою самостоятельность и независимость. Наиболее яркий период приходится на подростковый возраст, когда отрицается все и вся. В этом возрасте формируются все революционеры, якобинцы и карбонарии.
Увы, творческий период тоже приходится на этот период «бури и натиска». И дело не только в том, что большинство бунтарей просто не успевают дожить до зрелого возраста и поменять взгляды на более взрослые: одних убивают, другие сами убиваются, третьи банально спиваются или уходят искать Астралы, но хуже то, что когда приходит мудрость и понимание мира, тогда уже иссякает творческое начало.
Потому в нашей и ненашей литературе самые благородные герои: Степан Разин, Емельян Пугачев, Робин Гуд, Вильгельм Телль, Скарамуш, Зорро, Яношик, Кармалюк… а любая власть – гнусная и подлая, которую нужно свергнуть, чтобы сесть на трон самому. Нормальное детское бунтарство против родителей, которые зачем-то заставляют мыть уши, руки перед едой, не пускают в лужи, заставляют учиться…
Комплекс Эдипа, сказал бы дедушка Зигмунд, когда ребенок жаждет убить отца и занять его руководящее место, где он наконец-то сможет освободиться от его гнусной опеки и наконец-то перестать мыть уши и шею. Правда, к этому времени уже сам обычно приучает своих детей мыть уши, но отец все-таки опережает по требованиям, да и вообще облик тирана-отца проецируется на весь общественный строй, который тоже нужно сломать, разрушить, заменить другим… да каким-каким, другим!.. Нашим. Справедливым. О чем думать – ломать надо!
К сожалению, писатель пишет, как объясняет дедушка Фрейд, пока у него вырабатываются половые гормоны. Грубо говоря, пока трахается. Почему-то творчество и секс настолько взаимосвязаны, что когда секс угасает, угасает и творчество. Но не угасают мыслительные функции, а, скорее, наоборот, без раздражающих эмоций мысль идет кристально четкая, верная и цельная.
Увы, именно тогда человек наконец-то понимает, что был не прав в своем бунтарстве, что Робин Гуд – сволочь, а не само благородство, но… уже не может выразить это в романе, кино или байме. Да и мало таких, «доживших до ума»…
Энн молча и с явным наслаждением прихлебывала кофе, смешно вытягивая верхнюю губу, а я произнес вежливо и почтительно:
– Пришел иной мир, а в нем возросла не просто продолжительность жизни, а период активной жизни. Впервые творческие люди не заканчивают писать, рисовать, изобретать в пятьдесят-шестьдесят лет, а продолжают… И потому начинают писать совсем иное, чем писали в юности. И мир вашими усилиями начинает заметно меняться.
Он польщенно улыбнулся:
– Хотите сказать, что это писатели изменили ваши взгляды?
– Конечно, – ответил я с убеждением. – Словам и поступкам литературных героев мы всегда следуем охотнее, чем призывам политиков или даже ученых.
Энн посмотрела на него, на меня, спросила почтительным голоском:
– Сергей Семенович, а почему вы всякий раз отказываетесь от встреч с читателями?
Он поморщился:
– Милая, как тебе сказать…
– Так прямо и скажите, – ответила она живо.
– Нет, как сказать, чтобы понятно… Я вот сейчас специалист по маппингу и сеттингу. Если бы разговоры касались только этих областей, все бы хорошо. Я говорю, они слушают, все понимают, что-то уточняют, идет нормальный разговор. Но эти существа жаждут говорить и о смысле жизни, о геополитике, а тут уж прости, но я пас!..
Она раскрыла широко глаза, взгляд чистый и наивный.
– Почему?
Он посмотрел на нее с нежностью.
– Тебе понять трудно, потому что ты сама… гм… При таком разрыве в возрасте вообще нельзя с молодыми разговаривать о мировоззренческих вопросах. У них еще период бунтарства в расцвете, а мы через него прошли кто тридцать лет тому, кто сорок, или даже пусть двадцать… как хорошо, кстати, это понимает твой друг, Энн, ты за него держись!
Энн покосилась на меня с некоторым удивлением.
– Он? Да он вообще ничего не понимает!
– Мы же знаем, – добавил он, – что хоть в президенты и можно с тридцати пяти, но на самом деле и в тридцать пять еще дурак дураком!.. Везде в правительстве любой страны люди за шестьдесят в среднем, хотя вроде бы уже пора на отдых, болезни, усталость… Увы, молодым да здоровым дуракам дай власть – враз любую страну разорят и вообще угробят.
