куда еще всего себя ты вложишь всё в щелк да в щелкмашинописных альвеол и клавиш смесительный снует утокв тираж выходит сукровица и вывихнутая стопакак машенька к подножью жмется александрийского столпаужель шелковицы ей поминальной мало печатных плит воздушных сотне сеют и не жнут ямбический обмылок но извергаются с высотв сетях и нетях психотропных задушенные имена психейи чем стропила выше – струпья столбов содома солонейсе, плотник мой, слюды и дыма вальс с поджелудочной слезой…что рушишься бесплотной тенью предстательною железой<p>«Голый завтрак». Премьера</p>се – завтрак на траве он голый он в складчину раздетза обе щеки ветреную голень уписывает менуэтв воображении и только как посох тросточка цвететлицо присыпанное тальком вакханки бородатый роти в хороводе мусикийском приняв на посошоктак и стираешься с возлюбленной актрискойв астральный порошоки – кончено погасшим стэком в партере уголь ворошитьа мондриану двух веков на стыке парадный саван шитьздесь ноготок его прошелся в лайке а все же естьраз выстроилась по линейке свалявшаяся мира шерстьтак в оркестровом свальном мраке теперь станцуемся мил-другприлаживая мертвой Эвридике надраенный мундштук<p>«Обмелело все, что мелеть могло…»</p>Обмелело все, что мелеть могло,обмолот при Милетах, при нас – огло-бля, скажу и в жмурки пойду играть,собирая подать с петровых Кать.Отыкалось им и вошло впритык —Екатеринбург, и мин херц, и дыкёлы-палы; все, что могло линять,истекало околоплодным ять.А на ижицу как насадить язяда с фитой по Яузе, кабы льзя…по усам в Париже текло бы так,как из сказки помнит Иван-дурак.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Обмелело все, что могло мелеть.Остается во мгле, хоть ни зги, неметь.По-немецки Бог-Нахтигаль, соври,отпуская Гретхен грехи с иври-тат-а-тет мне пела про тот исход,обломился которым кронштадтский лед…<p>Кенотаф</p>I
