Все в этом городе было подчинено человеку. Все, что могло мешать ему, было отодвинуто за черту города, вознесено над землей или убрано под землю, упрятано в бетонные тоннели…
Ни одному пешеходу — рассеянному, слепому, ребенку — не грозила опасность попасть под машину…
Хорошо дышалось, легко жилось человеку в этом городе…
Город врастал домами своими в лес. Дома стояли на холмах и все насквозь просвечивались солнцем, а высокие деревья обнимали мощными кронами строения, и загораживали город от свирепых ветров, и сберегали прохладу в зной, и, как гигантские аккумуляторы, собирали в своих шапках кислород, и очищали от смрада и копоти воздух, и воздух этот был прозрачен и свеж и светился синим простором между могучими деревьями, между высокими светлыми зданиями, пронизанными насквозь солнцем. И возле каждого дома голубели водоемы, от каждого дома вместе с асфальтовыми дорожками убегали зеленые лесные поляны, и в каждом доме, в каждой его квартире пахло березовыми почками и сосновой хвоей, и в каждой комнате слышен был гомон лесных птиц…
Построить такой город — вот счастье!.. Тогда и умереть можно. Тогда не страшно умереть…
Пересиливая слабость, он поднимался и, подавляя в себе тоску, снова принимался за работу.
В минуты удачи выходил из горницы, улыбаясь. Подсаживался к матери, обнимал ее.
Теперь он, со своими усами и бородой, больше всего, наверно, был похож на кого-нибудь из тех предков, каких некогда представлял себе, но мать находила в его внешности совсем другие приметы и глядела на него с жалостью, и внутри у нее все холодело.
— Сынок! — говорила она. — Сыночек ты мой! Ты все-таки побереги себя! Пожалей меня, старую!..
Так все и шло, пока не наступил тот день, тот час, когда Ратникову стало совсем плохо, когда почувствовал он, что назавтра ему не подняться. Он вдруг совсем обессилел и упал на постель, и ему казалось, что он уже не в состоянии оторваться от этой постели; он почувствовал, что рад этому, и удивился этой радости, и это удивление не дало ему забыться мгновенно.
Откуда эта мимолетная радость? От облегчения?.. Он устал, он очень устал, и больше не может, и больше ему не надо…
Чего не надо?.. Пересиливать себя не надо. Испытывая горькое удовольствие, он закрыл глаза и с полминуты напряженно вслушивался, как шумит на дворе ветер, как трясет голые кусты сирени, и ветки стучатся в стекла, скребутся, будто просят впустить их в теплую избу.
«Зря, зря стучитесь, — думал он, — зря. Не всегда хорошо там, где тепло и тихо. Не всегда…»
Думал он машинально, по привычке, без тревоги, без огорчения, и шум ветра не беспокоил его, а убаюкивал, и овладевало им все большее безволие и безразличие, и хотелось полностью отдаться этому состоянию, и не двигаться, не думать, и уснуть, уснуть так крепко, чтобы не просыпаться больше, и чтобы никогда больше не надо было затрачивать никаких усилий.
Погружаясь все глубже в обволакивающее его забытье, он вспомнил вдруг о матери. Увидел ее глаза, полные слез, и, зная уже наверняка, что через несколько секунд полуобморочный сон совсем лишит его сознания, и тогда уже он ничего не сможет предпринять, и тогда уже будет поздно, понял, что рано ему расслабляться, что ему еще нельзя отдаваться покою, а главное, нельзя медлить. Именно сейчас, в эти последние секунды ему надо пересилить себя и встать… Встать, встать, встать! Повернуться на правый бок, приподнять голову, плечи… Спустить на пол ноги, и встать, и устоять!..
Надо как можно спокойнее, беззаботнее проститься с матерью… И надо уйти. Уйти сейчас же!
Когда он открыл дверь горницы и явился перед матерью с улыбкой на белом, густо обросшем лице, мать испугалась. Ухватясь за косяк, он откашлялся и принудил себя засмеяться:
— Вот и все… Закончил.
Мать испугалась чего-то еще больше.
— Чего закончил-то?
— Работу. — Ноги его все больше ослабевали, и он с трудом сдерживал их дрожь. — Сделал, что надо, и уехать должен.
Мать приблизилась.
— Это куда же? И так сразу?!
— Надо, надо, — сказал он.
— Надо! — с мольбой в голосе повторила мать. — Чай, не сегодня?!
— А когда? — Он помедлил, чувствуя, как немеет рука, сжимающая косяк, и подумал, что она может соскользнуть. — Сегодня. Оттягивать больше нельзя.
Мать протянула к нему руки:
— Сыночек! Что уж ты так?! Аль торопит кто, гонит?! Сделал — и ладно, и забудь о делах, и не думай. Поживи без забот, оправься. А так-то ведь… Рази можно так-то?!
— Отдохну после, — сказал Ратников. — А торопит дело. Надо.
Мать всхлипнула:
— Надо-надо… Ну не сегодня хоть! Слышь, на дворе что деется?! Боюсь, не сорвало бы крышу! Пережди! Пережди, ради бога! Может, уляжется ветер, может, снег пойдет?.. Пережди! Как же так, сразу?..
— Нельзя ждать, мама, — сказал Ратников. — Необходимо ехать… А сегодня?.. Так не знал, что сегодня закончу.
На глазах у матери появились слезы.
— И надолго?
— Надолго, наверно.
— Ах, господи! Сыночек!..
