Размышляя так, Касаткин увидел Таню, она шла пыльной дорогой куда-то в сторону от деревни. Он перемахнул изгородь и вскоре догнал ее.
— Ой! — удивилась Таня. — Вы?!
— Я искал вас, — сказал Касаткин.
Таня недоверчиво покачала головой.
За пыльным ракитником дорога свернула в сжатые поля — по желтой стерне были раскиданы копны соломы, на краю поля стояли высокие скирды.
— Куда вы идете? — спросил Касаткин.
— Никуда, — сказала Таня. — За цветами.
— Завтра приступим? Портрет удастся.
Таня остановилась, изумленно раскрыв глаза, даже задержала дыхание:
— Вы искали меня в самом деле?! А как нашли?!
— Нашел…
— А как?!
Касаткин глядел на нее, прищурившись, запоминая ее изумленные глаза.
— Так приступим завтра? С утра?
Таня молчала, с любопытством глядела на него, он взял ее руку, медленно поднес к губам, поцеловал.
— Не знаю, — испуганным голосом сказала Таня.
Сзади у них, где-то в отдалении, громыхнуло.
Таня обернулась.
— Гроза будет! Откуда тучи взялись? Какие страшные! Черные! И красные! Бежим назад!
— Не успеем. А дождь пройдет стороной.
Впереди и справа небо оставалось чистым, и не верилось, что приближается гроза, а сзади все потемнело, и с черных низких туч через кровавую полосу неба к земле потянулись уже мутные космы дождя.
— Быстрей, быстрей тогда! — сказала Таня.
Дождь настигал их, на дорогу упали первые крупные капли, и они побежали.
— Спрячемся! — крикнула Таня, сворачивая на жнивье. — Зароемся.
В скирде кто-то отсиживался до них. В соломе была вырыта широкая нора, и они забрались в углубление. Рванул ветер, взметнул кверху, закрутил в жгут пыль, разворотил копну соломы, и сразу пошел мелкий, тихий дождь.
— А если надолго?
— Отсидимся, — сказал Касаткин.
Громы ходили где-то вдали, а здесь все заполнилось равномерным шелестом мелкого дождя. Пахло соломой и пшеницей, и сидеть в сухом было тепло и уютно.
— Говорите что-нибудь, — попросила Таня. — Говорите. А что вы рисуете?
— Пишу… В основном пейзажи.
— А как?
— Сначала наброски, этюды, эскизы, а уж потом — картины.
— Большие?
— Всякие.
— И много у вас картин?
— Много.
— А можно их увидеть?
— Будет выставка — приглашу.
— Обязательно. Обязательно!..
Касаткин вдруг вспомнил, что сегодня не брался ни за карандаш, ни за кисти — а такого с ним давно, очень давно не было, — и потер с досадой руки. Привычно прищурившись, вгляделся в дымное за дождем жнивье и такой же дымный лес на краю поля.
Но почему он не захватил с собой этюдник?! Достал бы сейчас кисти, краски и стал бы писать! Можно было бы начать портрет.
Вздохнув, он повернулся к Тане.
— Вы знаете, что такое счастье?
Таня поглядела на него озадаченно.
— А разве вы не самая счастливая, когда сидите за роялем? Труд, который дорог тебе, без которого жить не можешь, — это и есть твое счастье. Все остальное преходяще, мелочно, ничтожно…
Он вспомнил о прерванной работе над картиной и умолк, задумавшись. Потом взглянул на Таню — ведь она пианистка, с ней можно говорить об искусстве, и ей будет интересно, и она все поймет…
И он загорелся и начал говорить о живописи, все больше увлекаясь.
— Человек — он полон музыки, — говорил Касаткин, — только тоньше любого инструмента, чувствительнее. Все-все — и вот этот дождь, и этот гром, — все отражается на его чувствах, на его настроении — вот человек… А если человек живет искусством, искренне отдается ему весь и чувства свои выливает в звуках, в красках, — он обогащает других, он творец, он счастливейший из людей!..
Касаткин умолк на минуту, всматриваясь в даль, и вслушиваясь в самого себя, и думая, что настроение его сливается сейчас с состоянием природы, и надо запомнить это, и написать потом это жнивье, и этот стог, и этот дождь, и Таню…
— Говорите. Говорите, — сказала Таня. — Вы интересно говорите.
— Я не могу без живописи, — сказал Касаткин. — Хотя порой ненавижу ее… Кажется иногда, что все средства в живописи использованы, исчерпаны и невозможно сказать что-то новое, свое… А это мучительно. Руки в такие минуты опускаются. Но сейчас, сейчас я верю в необыкновенное будущее живописи! Вы слышали о голографии? Это чудо! Настоящее чудо! Оно перевернет вскоре все вверх ногами — и в науке, и в технике, и в культуре! А изобразительное искусство — спасет! Возродит! Поднимет на небывалую высоту!..
— Как-как? Голография?
Он увидел вопрошающие Танины глаза и начал что-то путано объяснять, но вдруг заметил, что Таня глядит на него, скосившись, и улыбается.
— Что? Неинтересно? Непонятно?
Она закрыла лицо ладонями и захохотала.
Касаткину показалось, что она смеется над ним.
— Не о том говорю? Да?
— Нет-нет. О том.
Таня, продолжая хохотать, откинулась назад, приподнимая белые, круглые колени. Там, где колени были сжаты, Касаткин заметил на ее ноге розовое пятнышко.
«Как у ребенка», — подумал Касаткин, и снова его охватило чувство соприкосновения с юностью и чистотой.
— Говорите, говорите. Интересно, — сказала Таня и, пригнувшись, закрыла себе ноги соломой.
Он с трудом сдержался, чтобы не сбросить солому.
— Вы умеете говорить, — сказала Таня. — Умеете.
Касаткин вздохнул.
