— Без сапожек обойтись можно, — резко сказал Платон Алексеевич.
— Па-пка! — протянула Люда. — А я хочу лакированные сапожки! Достань мне лакированные сапожки!
— И мне, — сказала Надя. — Можно же перевести на пошив сапог целую фабрику. А если надо, три фабрики, пять…
Платон Алексеевич, смеясь, покрутил головой.
— Что касается сапог — вы правы. Но многое так легко не решишь.
Люда вскочила, обхватила шею Платона Алексеевича, повисла на нем.
— Ой, папка! Достань сапожки! Красненькие, с золотыми застежками! Ну, достань!
— Достану, достану.
Люда звонко чмокнула Платона Алексеевича в щеку, он, смеясь, отстранился и принялся наполнять рюмки.
— Еще по одной, да и кончать пора.
— Погодите, погодите! Забыл, что ли? — Ираида Васильевна поднялась и вышла. Вернулась, неся прихваченную полотенцем горячую гусятницу.
Надя освободила середину стола, Ираида Васильевна поставила гусятницу и открыла крышку.
— О-о! Какая ты у нас молодец, мама!
Теперь Люда чмокнула Ираиду Васильевну.
Платон Алексеевич, поднявшись, принялся разрезать фаршированную яблоками утку — большую и румяную.
Дом, в котором жил Платон Алексеевич, был построен сразу после войны — снаружи выглядел тяжеловатым и скучным. С узкими окнами и редкими, словно случайно приклеенными, игрушечными балкончиками. Но квартиры в таких домах теперь ценились, именовались крупногабаритными и считались удобными, потому что в них были высокие потолки, большие комнаты и коридоры, просторные кухни и прихожие, а главное, отделенные от туалетов ванные.
Когда встали из-за стола, Ратников вышел на балкон. Следом всунулся туда и Платон Алексеевич — на балкончике сразу сделалось тесно, Ратникову показалось даже, что точеные пилястры не выдержат груза и перила рухнут вниз.
У Платона Алексеевича был нездоровый цвет лица, но на этом желтом отечном лице жили веселые темные глаза, а сам Платон Алексеевич, громкоголосый, шумный, производил всегда впечатление человека жизнерадостного и крепкого. А сейчас он молчал. Облокотясь на перила, глядел вниз.
Как раз сюда, к этому дому, стекалось несколько кривых старых улиц, и отсюда, от этого дома, начинался новый, широкий и прямой проспект. Проспект рассекал город надвое, асфальт с разбегу врезался в лес, переходил в бетонированное шоссе, и шоссе, такое же прямое и широкое, как проспект, стлалось до самой Москвы, и, обогнув Москву, убегало дальше на запад, и через Минск тянулось к Варшаве и Берлину, Брюсселю и Парижу.
С балкона был виден весь проспект. Теперь, к ночи, машины по шоссе шли к городу непрерывным потоком. Огни фар сливались вдали в сплошную мерцающую, пульсирующую реку, лишь у самого города огни отрывались парами от реки и уже самостоятельно вбегали в город. Летнее небо еще не погасло, чуть светилось на западе, там, где мерцало и пульсировало огнями шоссе; со сквера от тополей тянуло свежестью; слышен был по временам крик потревоженных грачей, шум машин, шаги редких прохожих; и хорошо было стоять здесь, на балконе, и вслушиваться, и вглядываться в ночной город.
— Что случилось? — спросил наконец Платон Алексеевич.
— Ничего, — сказал Ратников.
— Ты заболел?
Ратников помолчал.
— Я бы сказал.
— И я так думаю. Мне-то мог бы сказать.
«Конечно, — подумал Ратников. — А зачем?»
— Может быть, нужны хорошие врачи?
— Нет, не нужны.
Платону Алексеевичу по привычке надо было сейчас быстро подвигаться, сосредоточиваясь на ходу, но балкон был слишком мал, и Платон Алексеевич лишь покрутился на месте, постучал ладонями по перилам:
— Хорошо. Скажи мне тогда, почему не дослужил?
— После института всего год служат.
— Год. А ты и года не служил. Почему?
— Задание было… Нас демобилизовали немного раньше.
— Какое задание?
— Дядя, — сказал Ратников, — ну зачем тебе это?
— Что? Тайна военная? А знаешь, сколько мне этих тайн известно?! Что случилось?
Ратников понимал, что отпираться дальше нельзя, но и говорить не мог.
— Молчишь?!! Ну, как знаешь! — Платон Алексеевич потоптался еще, круто повернулся, и уже из комнаты послышался его резкий, раздраженный голос:
— Спать! Пора спать! Вставать рано!
Свет в комнате погас, и на балкон выбежали Надя с Людой. Они были разгорячены выпитым вином, спать им не хотелось, и они готовы были до утра шептаться, прыгать и вертеться. Рассказывали они о своем физмате, где им предстояло учиться последний год, дурачились, толкали с обеих сторон Ратникова и без умолку хохотали, пока на соседнем балконе не появилась смутная фигура сонного человека. Человек покашлял выразительно, девушки прыснули, прижались к Ратникову.
— Пойдем отсюда, — сказал он.
В комнате стоял полумрак, в углах было темно. Теснясь, они уселись на диване, где было постлано Ратникову.
— Ну, расскажи, расскажи о себе! — просила его то и дело Люда. — Что уж ты какой стал! Базы какие-нибудь строил? Подумаешь, тайна!
Ратников вдруг почувствовал, что его опять, как вчера, сморила внезапная усталость. Ему надо было лечь, закрыть глаза. И тут из спальни постучали в стену.
— Ой! Папка! — воскликнула Люда и спрыгнула с дивана.
Поднялась Надя.
— Мы совсем еще глупые. Правда? А ведь через год детей учить будем.
