Услышал, как слова, проникая сквозь воду, с трудом пробиваясь сквозь металл, дробились, плющились о преграды и так, донельзя мятыми, неразборчивыми, уходили на ту сторону «Лотоса». С болью, перехлестнувшей горло, подумал, что не услышит его Пчелинцев, но тут же, окорачивая эту боль, задал сам себе вопрос: а может, и хорошо, что не услышит? Пчелинцев будет знать, что рядом, через две переборки, находится человек… Просто человек, который ждет помощи, которому худо, которому надо обязательно протянуть руку. Может, этого и достаточно Пчелинцеву? В таком деле вовсе не обязательно предъявлять паспорт, выкладывать анкетные данные. Человек, и все. И не обязательно знать Пчелинцеву, кто же именно застрял в машинном отделении. Пусть думает – Колян Осенев, ведь Колянова вахта сейчас.
Вдруг что-то яростное, темное, обдавшее горячим и даже согревшее на миг тело, овладело Ежовым, он стиснул зубы, выдохнул надсадно:
– Повезло тебе, Колян, как никогда в жизни не везло. За чужой счет повезло! – ударил кулаком в темноту. Попал в трубу. Осаживая ярость, пробормотал с жалостью, обращаясь к самому себе, как к постороннему: – А ты, дурачок, купился, на пятнадцати минутах накололся. Теперь вот и отдувайся. Как бы не вышло, что на всю жизнь подменил! – Ежов не сдержался, поперхнулся последними словами, снова ударил кулаком по выхлопной трубе.
В следующую минуту Ежов встревожился: почему это Пчелинцев затих, шебаршиться, ворочать тяжелые предметы перестал? Собрался окликнуть старшего механика, поскреб болтом по обшивке и услышал будто совсем рядом произнесенное:
– Эй, кто тут? Отзовись!
Ежов, помедлив немного, отозвался, окутываясь невидимым в трюмной черноте парком дыхания:
– Это я. Ежов. Ежо-о-ов!
Вон ведь как, может быть, Пчелинцев просто не хочет услышать его? Выйдет из западни на волю и ни слова о том, что в консервной банке, в машинном отделении «Лотоса», остался пленник. Но ведь люди все равно придут Ежова спасать, все равно они будут здесь. И тогда Ежов скажет о Пчелинцеве все, что думает, обязательно ска-ажет. Даже более того – он Пчелинцева под суд отдаст. За подлость, за то, что товарища в беде оставил, что в трудную минуту решил счеты за бабу свести.
Осекалось, делалось вязким дыхание, что-то глухо побуркивало, шевелилось в воде, будто в ней ворочались, хлюпали, двигались водяные крысы. Ежов, окунув руку в воду, хлестнул брызгами в темноту:
– А ну, брысь!
И кажется, крысы ворочаться перестали, затаились. Тут Ежов вспомнил, что прямо над ним нависла тяжелая громадина дизеля. Стоит лопнуть какому-нибудь болту, не выдержать нагрузки, и стальная громада рухнет на него, прихлопнет, как клопа. Опять сделалось страшно, он ужался, подлезая, подтыкаясь под борт, загоняя себя в стык, в щель, и все равно страх не проходил. Да и не должен он проходить, ведь это же действительно страшно – несколько тонн непрочно закрепленного металла над головой! В любую минуту сталь может рухнуть и задавить Ежова. Если даже дизель не задавит его, то вода все равно переместится, зальет воздушную подушку, и тогда Ежов захлебнется.
– Кто? – раздалось опять рядом, прозвучавшее как охлест кнута. Ежов понял, что здесь имеет место какая-то особая, своя, ни с чем не схожая акустика, поэтому, несмотря на то что он кричал в полную силу, Пчелинцев не слышал его. А если и услышал обрывок, то ничего не разобрал, вот ведь как.
– Ежо-о-ов! – закричал он в полную силу.
– Ты меня слышишь?
– Слышу-у!
– Хорошо слышишь?
– Хорошо-о-о!
Потом вдруг, смазанный водой, металлом переборок, до Ежова дошел шепот, так же хорошо слышимый, как и выкрики Пчелинцева, – сиплый, надорванный шепот человека, из которого холод, изнурительное напряжение, боль выжгли все, что в нем было:
– Не пойму, кто ты? Разобрать никак не могу.
Тихость шепота, который дошел до Ежова из ничего, из воды, из ржавого мокрого металла, но сумевшего все-таки сохранить окраску, интонацию, свой колер, – тихость эта подсказала неожиданно, что, может быть, не нужны натужные крики, может быть, нормальный – не повышенный голос, а нормальный – сможет лучше добраться до кубрика, в котором находится Пчелинцев, а?
Ежов задышал трудно, будто у него кончался воздух и отсутствие кислорода больно давило на глотку, ломало гортань, кадык, с хряском раздирало легкие, почувствовал, как у него в нервной обиде задергалась щека, и он в темноте приложил к ней холодную ладонь. Потом собрался с силами и произнес размеренно, четко, негромко, будто подавал в мегафон команду, а мегафон, этот мудрый металлический агрегат, усиливал его голос:
– Я это. Ежов. Ежо-ов!
Наверное, если б в Пчелинцева выстрелили в упор из дробовика, он чувствовал бы себя легче, чем сейчас, – боли такой не было бы.
