Когда боль малость улеглась, он повозил во рту непослушным языком, ощущая какую-то странную сладость, будто джема наелся, покрутил головой неверяще, печально подумал о том, что теперь ему будет вдвойне, втройне труднее выбираться из суденышка. Вдвойне, втройне, это точно. Может быть, плюнуть на все и остаться в этой железной коробке навсегда? Не мучаться, не искать выхода, а собрать в кулак всю свою волю, сжаться и нырнуть в черную холодную воду, там хлебнуть раз, другой, хлебнуть еще и тихо, без мучений, отойти в мир иной… Следом за ним отойдет в мир иной и Ежов – в том, что тот в одиночку не выберется из «Лотоса», Пчелинцев не сомневался.
…Приехав домой, Марьяна еще долго занималась разными «кухонно-кастрюльными», как она сама определяла хлопоты по дому, делами – ей хотелось забыться в привычных заботах, освободиться от состояния тревоги и какой-то странной тоски, в которой она пребывала последние часы.
Поездка на остров не только не успокоила ее, а, наоборот, усилила тревогу.
«Надо же, никогда такого не было, – несколько раз задумчиво произнесла она про себя, – никогда не было, чтоб зеркало билось. Ох, и дурная это примета!»
На ровный светлый прямоугольник, оставшийся от разбитого зеркала, она повесила зеркало другое, из ванной комнаты, много меньше расколовшегося. Ей просто необходимо было сделать это – больно ведь видеть пустое место там, где висело старое, добротной выделки, из столь редкого сейчас толстого венецианского стекла зеркало. И не только больно видеть, а и тревожно – огонек в груди горит и горит. Не погасить его никак, душу болью выедает.
Она посмотрела на себя – лицо, похудевшее от внутренней маеты, в глазах озабоченные звезды полощутся, в подскульях – тени. Изменилась ты, Марьяна, сильно изменилась…
Она села на тахту-оттоманку, которую покупали вместе с Пчелинцевым еще до свадьбы, подтянула к себе ноги, задумалась, будто погрузилась в тихую горькую негу.
Любила ли она Пчелинцева? Марьяна не в состоянии была ответить на этот вопрос однозначно. Ни да ни нет. Она провела ладонью по лицу, будто снимая наваждение. Запуталась она. И здорово притом запуталась. Пчелинцев был человеком основательным, прочно стоящим на земле, тихим и спокойным – за таким, как за каменной стеной. Жить с ним можно, никакого горя не зная. Ежов же, судя по всему, гибкий не только фигурой, а и характером своим, – это Марьяна прекрасно поняла сегодня, в тот момент, когда тот задумался, стараясь угадать, придется ему сводить счеты с Пчелинцевым или нет? И все-таки ее здорово тянуло к Ежову. Прежде всего, он был по-настоящему, по-мужски красив – а какое женское сердце устоит, не дрогнет при виде скупой, но добротной, если можно так выразиться, мужской привлекательности? А потом Ежов много моложе Пчелинцева, много сильнее. Сильнее во всех смыслах слова.
Но вот какая вещь – Марьяна несколько раз пыталась вызвать в себе антипатию, неприязнь к Пчелинцеву, родить в собственной душе что-то такое, что позволило бы ей сказать: «Пчелинцев плох, это не муж, не мужик, а так себе – никчемный человек, пустое место», – и ни разу у нее этого не получилось. Не рождались худые слова в адрес Пчелинцева, не дано было им родиться…
Выходило, что ей были дороги оба. «Ох и запуталась ты, Марьяна, здорово запуталась».
Предавшись горестным размышлениям, она не заметила, как уснула. Во сне видела воду, широкие банки и ерики, втягивала полной грудью горьковатый, с детской поры знакомый запах цветущих лотосов, речной глуби, аромат смолы, которой пахли отремонтированные бригадные лодки, свежей, только что взятой в реке рыбы, почему-то хранящей дух первого снега и одновременно осенней травы, – и эти видения, эти запахи принесли ей облегчение.
А потом она сжалась в комок – увидела, как, сорвавшись со стены, на нее падает огромное, врезанное в толстую красную раму зеркало. Она выставила перед собой руки, защищаясь, но удара не последовало – Марьяна проснулась.
Первое, что она услышала, придя в себя, был телефонный звонок. Подняла трубку. Звонил диспетчер порта.
– Сорок минут назад на «Лотос», где находился ваш муж, наскочил танкер. «Лотос» ушел на дно. В экипаже – двое пропавших без вести…
– Двое? – спросила она машинально, окончательно освобождаясь от сна. – А остальные? – Приподняла плечи, будто ей было холодно. Что за несуразные вопросы она задает? Поежилась. Услышала в телефонную трубку:
– Остальные спаслись.
Голос диспетчера был монотонным, лишенным всякого выражения. Подобные сообщения делать трудно, человек тут железным должен быть, поэтому диспетчер и прятался за собственный голос, совершенно лишенный красок, ровный и страшноватый, прятался, как за некий психологический барьер.
– Среди пропавших – ваш муж, Пчелинцев Сергей Сергеевич, – сообщил он.
Марьяна качнулась вперед, ткнулась головой в жесткую ткань оттоманки, потом, собравшись с силами, спросила свистящим внятным шепотом:
– А кто второй?
– Ежов.
Тут в диспетчере что-то надломилось – не смог он больше «держать роль», голос его потерял бесцветность, сделался живым, полным сочувствия, заботы, боли:
