– Нет! – Блэквелл так резко вскочил, что его стул перевернулся и упал на пол. Он возвышался над Фарой, пряча раненую руку за спиной и предупреждая ее опасным блеском глаза.
Фара хотела шагнуть к нему.
– Если вы не позволите осмотреть…
– Не приближайтесь ко мне! – прорычал он, крепко сжимая оба кулака, в один из которых, без сомнения, впился кусок стекла. – Это понятно?
– Я просто…
–
Лед в его голосе сковал то немногое тепло, что расцвело было между ними. Фара отшатнулась от него, хоть и вздернула подбородок.
– Можете не беспокоиться, что я еще раз совершу эту ошибку, – отозвалась она.
Верхняя губа Блэквелла скривилась в леденящей ухмылке.
– Смотрите, чтобы этого не случилось, – бросил он.
– Б-б-блэквелл! – Тэллоу выскочил из-за угла кухни, больше всего смахивая на пугало в лакейской ливрее; за ним спешил краснолицый Мердок. – М-мы ус-слыш-шали ш-ш-ш… – Похоже, при виде разбитого бокала и крови речь Тэллоу застыла на неопределенное время.
– Мы услышали шум, с вами все в порядке? – Мердок прикоснулся к руке Тэллоу.
Фара, конечно, огорчилась, но не настолько, чтобы не заметить этот защищающий жест.
– Мы закончили трапезу. – Дориан сделал это холодное замечание таким тоном, словно кровь не капала из его кулака на дорогой ковер под ногами, а осколки разбитого винного бокала не искрились при свете свечей. – Позаботьтесь о миссис Маккензи и убедитесь в том, что все на завтра приготовлено. – Последнее приказание было отдано им через широкое плечо, когда Дориан повернулся.
– Блэквелл, – начал Мердок, – позвольте мне…
Один его взгляд заставил Мердока замолчать, а затем Блэквелл ушел, оставив за собой лишь тени и кровь.
Челюсть Дориана болела, с такой силой он ее сжимал. Дрожь в руках никак не была связана с крючковатой иглой, которой он зашивал подушечку большого пальца, так же, как за годы зашил уже столько собственных ран, что и не сосчитать. Но вот с дрожью, похоже, совладать не получалось.
После того как он вытащил осколок бокала, застрявший в его плоти, кровь пропитала две импровизированных повязки и окрашивала воду в тазу, стоявшем возле его кровати, в темно-розовый цвет, пока он не остановил кровотечение.
Огонь в его крови казался предательством. Сила желания потрясла Блэквелла. Правда, слово «потрясать» было недостаточно сильным для описания чистой, горячей энергии, опалявшей его кожу, но Дориан не мог подобрать другого. Что было странно, потому что он прочел словарь и запомнил все слова. И их значения. Их синонимы, антонимы, словосочетания с ними и спряжения.
– Черт! – выругался он, слишком глубоко проткнув мышцу иглой. К счастью, он держал бокал с вином в левой руке, когда желание обрушилось на него с силой удара палицы викинга, заставив кулак сжаться, а хрупкий бокал – лопнуть. Зашивание раны правой, рабочей, рукой всегда позволяло сделать более аккуратный шов. Если бы у него не было так много ран! В некоторые из них он не мог проникнуть достаточно глубоко, чтобы свести их края, поэтому они оставались открытыми и кровоточили, гноясь, пока не отравляли тело гнилостной грязью.
Дориан сосредоточился на уколе иглы и жале нити, прорывавшейся сквозь кожу и плоть. Но этой боли оказалось недостаточно для того, чтобы отвлечь его от бушевавшей в нем страсти. Она лишь притупила постоянное болезненное напряжение в чреслах, но не устранила его.
Ничто не могло справиться с ним.
С того дня как Блэквелл увидел Фару, светящуюся, как серебряный ангел, в темной, серой бронированной камере Скотленд-Ярда, он хотел ее. Его тело, которое Дориан всегда считал невосприимчивым к позывам страсти, ожило от волнений и ощущений, до сих пор ему незнакомых.
Дориан слишком рано понял, что любовь и страсть имеют мало общего друг с другом. Любовь была чистой, бескорыстной, доброй и всепоглощающей. Она естественным образом приходила к таким, как Фара. Страсть, с другой стороны, была испорченной и эгоистичной. Она подавляла человеческую природу и превращала человека в темное существо, повинующееся влечению и инстинкту.
Женщины пользовались страстью, чтобы манипулировать.
Мужчины – чтобы доминировать. Унижать.
Даже сейчас Блэквелл испытывал желание подмять Фару под себя и продемонстрировать ей свою невероятную силу. Заявить, что рот, который так манил его за обедом, принадлежит ему. Молочно-белый крем, который она слизнула со своих губ, и ее палец вызвали в нем нежелательную картину того, как он клеймит ее рот сливочным доказательством собственного освобождения, которое она слижет с таким же наслаждением, как и десерт.
