Анна почувствовала жалость к девушке. Квакеров ненавидели, и они боялись за себя, потому что их вера не нуждалась в посредстве священников. Они знали, что будут держать ответ перед самим Господом, в том числе и женщины, однако католики и пуритане воспринимали это как оскорбление, обвиняя квакеров в том, что в Англии разразилась эпидемия чумы.
– Как тебя зовут? – спросила Анна.
– Кейт, миледи.
– Итак, Кейт, мы обе женщины независимо оттого, какое положение занимаем в обществе. И ты наверняка понимаешь, каково это – терять человека, которого любишь и которому грозит смертельная опасность.
Анна открыла глаза, чтобы посмотреть на реакцию девушки. Кейт застенчиво опустила голову:
– Нет, миледи. Я не помышляю о любви, довольствуюсь тем, что у меня есть пища, крыша над головой и теплая постель. – Она посмотрела на Анну. – Но я хотела бы услышать от тебя побольше о таких вещах, если ты мне о них расскажешь.
Анна испустила долгий вздох, похожий на стон:
– Не желай того, что тебе неизвестно, Кейт.
Кейт улыбнулась, и ее карие глаза потеплели.
– Да, миледи, – сказала девушка, заканчивая омовение. Она нежно сжала плечо Анны, чтобы привлечь ее внимание. – Хочешь одеться?
– Хочу, чтобы ты отнесла ему весточку!
По испуганному выражению лица Кейт Анна поняла, что Кейт слышала о мужчине в оковах, которого держат в конюшне, и сжала руку девушки.
Кейт попыталась высвободить руку, но Анна еще сильнее сжала ее.
– Пожалуйста, ради Бога!
– Не могу! Для тех, кто идет против его светлости, уготованы Ньюгейт или Флит. А ты не побывала в чистилище, миледи, по крайней мере в таком, как я.
Она отпрянула от Анны.
– Право же, мне искренне жаль. Пожалуйста, не обрекай меня на наказание плетьми, мистрис.
– Ладно, Кейт, не бойся, – произнесла Анна.
Она не ожидала от девушки иного ответа, а теперь, когда получила его, утро обрело для нее некую законченность. Инстинкт подсказывал ей, что то, чего она просила от служанки, было гораздо больше, чем просто передать весточку. Она просила девушку предать своего господина, а такое оскорбление нанести было нелегко.
– Я сама оденусь, Кейт. В котором часу свадебный ужин?
– В шесть, миледи.
Анна сделала глубокий вдох, ощутив при этом слабый запах колокольчиков в вазе возле кровати. Должно быть, это Кейт поставила в нее цветы.
– Я буду готова к шести. Ты свободна, Кейт.
– Благодарю тебя, миледи. Что-нибудь еще, миледи?
– Нет, Кейт, ничего. Больше я не хочу ничего на свете.
Горничная вышла из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь, и почти тотчас же открыла ее снова. Она прикусила нижнюю губу, потом произнесла, запинаясь:
– Я возьмусь доставить весточку, миледи. Что мне сказать?
Анна выкарабкалась из огромной кровати.
– Я напишу записку, – сказала она, торопливо оглядывая комнату в поисках бумаги и письменного прибора.
– Нет, миледи, я и так запомню. Если меня поймают, по крайней мере у них не будет доказательств моей вины.
Анна кивнула и взяла руки Кейт в свои:
– Скажи ему, что я люблю его всем сердцем и буду любить всегда. Скажи, что любой ценой я добьюсь его освобождения. Скажи, чтобы он не отчаивался. Сможешь все это запомнить?
Кейт несколько раз повторила сказанное Анной, краснея и запинаясь всякий раз, когда ей предстояло произнести слова любви.
– А теперь ступай, славная Кейт.
Анна сорвала с шеи кольцо с изумрудом, висевшее на шнурке. Оно принадлежало ее отцу и было подарено ей ее дядей, епископом, пытавшимся таким образом искупить свою вину.
– Отдай ему это.
Кейт с разинутым ртом уставилась на сверкающий камень в своей ладони, и на мгновение Анну охватила тревога. Такое кольцо могло принести служанке богатство, которого она не скопила бы и за две жизни. Однако Анна тут же забыла о своей тревоге. Между ней и Кейт был заключен союз без помощи слов, какой возможен только между двумя женщинами. Однажды Анна уже отказалась поверить девушке, но это было давным-давно, и то была совсем другая Анна Гаскойн. С тех пор, как Джон Гилберт вошел в ее жизнь, Анна стала жить и думать по-иному.
– Я доверяю тебе, Кейт, – прошептала Анна.
Кейт кивнула, спрятала кольцо на груди и вышла из комнаты. Анна услышала звук ее шагов. Тяжелые кожаные башмаки застучали по ступенькам черной лестницы.
Эмалевые французские часы, висевшие над камином в ее комнате, пробили шесть. Анна отстранила стражника, который должен был ее сопровождать в главный зал Уэверби-Хауса. Огромные канделябры, покачивавшиеся на цепях, бросали яркий свет на длинный банкетный стол, покрытый камчатной скатертью тонкой работы, и Анна заметила две солонки и стаффордширские блюда с позолоченными краями для четырнадцати человек. Перед каждой тарелкой сверкали полировкой тяжелые серебряные приборы, украшенные вместо ручек резными фигурками из слоновой кости, включая и новомодные вилки, а за каждым стулом стоял лакей в ливрее.
Эдвард Эшли Картер, лорд Уэверби, сидел во главе стола один.
