Анну втолкнули в карету, а когда она сделала попытку обернуться, чтобы в последний раз увидеть лодку, плывущую по Темзе, ей самым жестоким и бесцеремонным образом помешали это сделать. Наконец она осталась в карете наедине со своим будущим мужем, а двое его людей заняли места в качестве лакеев на запятках в то время как мальчики-факельщики бежали впереди и кричали, чтобы народ расступался и пропускал экипаж. Анна откинулась на сиденье, погрузившись в темноту и отвернувшись от Эдварда. Она знала, что у нее будет время оплакать Джона Гилберта, время длиной в целую жизнь.
– На Ладгейт-Хилл, к старому собору Святого Павла, – приказал Эдвард.
Карета рванулась вперед и пересекла мост, направляясь в город.
– Так вот, моя дорогая невеста. Я сдержал слово, и это произошло на ваших глазах. Ему сохранили жизнь. Теперь вы должны сдержать свое обещание. Не так ли?
– Разумеется, – ответила Анна спокойно. – Непременно сдержу.
Смущенный и разозленный, он посмотрел на нее. Что бы он ни делал, что бы ни говорил, казалось, ее не трогало. В ней появилась какая-то новая сила, приводившая его в ярость. По правде говоря, это было бы невыносимо и в мужчине, но в женщине доводило его до исступления.
Он положил ей на колени сверток.
– Свадебный подарок и знак моего уважения, – сказал Эдвард тихо. Глаза его, узкие и неулыбчивые, поблескивали в тускло освещенной карете.
Анна не пошевелилась.
– Откройте его! – приказал Эдвард.
Анна развязала шелковые ленты, бумага развернулась, и на колени ей упало что-то окровавленное.
– Я обещал сохранить ему жизнь, – сказал граф злобно, – но не обещал, что он сможет наслаждаться жизнью.
Эдварда обеспокоило, что лицо Анны покрылось восковой бледностью, а сама она словно оцепенела, пока они ехали в карете. Нельзя же внести ее, словно полено, в собор Святого Павла. Даже ее дядя не смог бы совершить обряд венчания, если бы она не ответила, что добровольно вступает в брак.
– Моя дражайшая леди Анна, – вкрадчивым тоном обратился к ней Эдвард, – если послать курьера в Саутгемптон, его еще успеют повесить. Все зависит от вас. Если вы меня подведете, ему не миновать петли. Да и позже я смогу отправить к праотцам вашего Джентльмена Джонни, если вы нарушите свои супружеские обязанности прямым неповиновением. – В его голосе звучало плохо скрываемое злорадство.
– Вы должны быть благодарны мне за то, что я защитил ваши интересы наилучшим образом. По крайней мере без своего мужского естества он никогда не изменит вам с другой женщиной.
Анне показалось вечностью то время, что она простояла перед высоким алтарем в соборе Святого Павла, стараясь отвечать на вопросы дяди.
– Дитя мое, – говорил он, перечисляя мучительные обязанности жены, – от вас требуется, чтобы вы повторили вслух мои слова. Вы должны обещать свою покорность в браке.
В тишине и темноте старой церкви, прорезаемой бликами от горящих свечей, выхватывающими из мрака колонны и арки, которые, как ей казалось, зловеще нависают над ней, а запах пыли столетий и сырого камня ударял в нос, только то, что Эдвард крепко сжимал ее руку, напоминало ей, что она здесь для того, чтобы обменять то, что оставалось от тела и жизни Джона Гилберта, более драгоценных для нее, чем ее собственные, на свою свободу.
Она готова была произнести что угодно для того, чтобы сделка состоялась, и так и сделала.
– Беру в мужья, чтобы стать верной и покорной женой, Эдварда Эшли Картера, графа Уэверби, – повторила она вслед за епископом Илийским, пропустив лишь слова «любовь» и «честь», потому что не посмела солгать перед лицом Господа в его доме.
Голос принадлежал ей, но она с трудом его узнавала, потому что он звучал как голос очень старой женщины, потерявшей все в жизни, кроме способности прокаркать несколько простых слов, еле различимых и едва понятных.
Остальные слова были произнесены Эдвардом и ее дядей, но она их почти не слышала. Да и какое они имели значение? В эту минуту корабль Джона выплывал из Темзы в канал и скоро поплывет вдоль побережья к Саутгемптону, откуда направится на Ямайку.
Он навсегда ушел из ее жизни, и ей придется идти своим путем рука об руку со своим порочным и развращенным мужем, лелея в памяти крошечный огонек о нескольких сладостных днях и ночах, о которых ей никогда не придется говорить снова, потому что говорить о них или тосковать по ним означало бы для нее дорогу к безвременному безумию.
Однако Анна была не властна управлять своими воспоминаниями. Она будет вспоминать о нескольких днях, проведенных с Джоном в прохладе и невинности майского утра, или сильный запах свежесбитого масла, или сладкий аромат летних груш в саду. Этот путь тоже вел к медленному сползанию в безумие, но тут уж она ничего не могла поделать.
До того, как наступит это избавление, у нее осталась единственная причина продолжать жить. Ей хотелось увидеть, как Эдвард получит то, что ему причитается, и, если Бог есть, она это увидит. А если Бога нет, она сама будет его судить и накажет, пусть даже у нее на это уйдет вся оставшаяся жизнь.
