Карл, возбужденный, со вздохом почесал ноющий пах.
«Интересно, – подумал он, открывая потайную дверь, – бодрствует ли еще королева?»
Джон Гилберт шагнул к поручням, чтобы облегчиться, и точно нацелил струю по ветру.
Он грустно улыбнулся при воспоминании о том, с чем чуть было не расстался. Его спасло кольцо с изумрудом и естественное нежелание мужчины лишать себе подобного его лучшего украшения, хотя ему пришлось претерпеть побои и он вопил изо всех сил, чтобы лорд Уэверби испытал удовлетворение. Это было что-то вроде гамбита.
Его лордство был рад удовольствоваться членом, отрезанным от трупа человека, умершего от чумы. Да будет проклята злобная душа Уэверби, и да будет ему уготован ад!
– И что же случилось, когда ты остановил ее карету? – обратился к нему один из стражей, жаждущий услышать продолжение его рассказа.
– Ну, я самым любезным тоном попросил леди выйти, – ответил Джон Гилберт, изображая поклон. Он решил подружиться с этими моряками, надеясь извлечь из этого пользу.
– И тогда, – обратился к нему другой моряк, – что случилось тогда?
– Она заплакала, как брошенный младенец, и это глубоко меня тронуло.
Второй моряк расхохотался, видя, как Джон отирает воображаемую слезу.
– Но ведь ты не вернул ей шкатулку с деньгами, предназначенными для приданого? Или все-таки отдал?
– Да, я это сделал, парень. Не все, конечно. Тысячу фунтов взял себе, а две тысячи оставил ей в качестве приданого. И добавил, что любой настоящий мужчина будет ее любить ради нее самой и двух тысяч.
Джон рассмеялся.
– Но ты ведь сказал, что она по доброй воле пошла с тобой через пустошь, поцеловала тебя, и не только поцеловала, – напомнил Джону первый моряк, жаждавший подробностей.
– Да, это так, – согласился Джон, улыбаясь. – Она от души и долго целовала меня при свете молодого месяца, после чего я проникся уверенностью, что ее жених не бросит такую горячую штучку из-за потери несчастной тысячи, как было записано в брачном контракте.
Первый моряк хлопнул себя по ноге и загремел:
– Да я бы пожертвовал добрым именем матери, чтобы увидеть лицо этого человека, когда она ему рассказывала, что Джентльмен Джонни Гилберт отобрал у нее тысячу фунтов и сорвал несколько поцелуев.
Джон усмехнулся:
– Мне пришла в голову точно такая же мысль, ребята. Поэтому, пользуясь ночной темнотой, я последовал за каретой в Чиппинг-Нортон, держась все время на безопасном расстоянии, а на следующее утро подслушал разговоры о том, что жених принял две тысячи фунтов, но велел плачущей девице возвратиться к отцу и привезти еще одну, В противном случае аннулирует брак.
– Ах, грязная крыса! – в один голос воскликнули оба стражника.
– Именно так. И вы согласитесь со мной, что он нуждался в хорошем уроке. Поэтому, мои славные джентльмены, я остановил его на Оксфордской дороге среди бела дня, освободил от тех двух тысяч и прочел нотацию о том, что не следует использовать хорошеньких женщин в корыстных целях. Я также отобрал у него коня и пустил его пешком и без штанов, чтобы у него было достаточно времени поразмыслить о своих грехах.
Стражники расхохотались.
Джон тоже рассмеялся. Воспоминание об унижении чванливого молодого аристократа было приятным.
– Жаль, что я никогда не узнаю о том, счел ли он достойной невесту с одной тысячей фунтов, которую не хотел принять с двумя.
Стражи разразились хохотом, похожим на блеяние. Услышав его, капитан появился на трапе, ведущем на корму.
– Узник уже достаточно надышался, – заметил он. – Отведите его вниз и не спускайте с него глаз. Он гораздо умнее вас, остолопов. И позаботьтесь о том, чтобы не он смеялся последним.
– Да, капитан, сэр!
Они поспешили схватить Джона.
Бросив прощальный взгляд на побережье Сассекса, исчезавшего за кормой, Джон оказался на трапе, ведущем вниз, в узилище, куда его провели по узкому проходу, через кубрик, и приковали к перегородке, отделявшей кубрик от небольшой каюты, превращенной в склад.
– Капитану шлея под хвост попала, Джон, – сказал, усмехаясь, один из стражей.
Джон лукаво подмигнул ему:
– Капитаны и лорды – одного поля ягода. Их зло берет, когда простой народ на свободе и развлекается.
