Его спутник и помощник составлял с ним резкую противоположность. Пусть представят себе дон Кихота в образе остроумного гасконца, враля и хвастуна, высокого и сухощавого, но мускулистого и сильного, точно железный остов. Ноги цапли, узловатые и некрасивые, однако были наделены редким проворством и такою изумительною силою, что могли, стиснув лошадь, задушить ее. Руки казались руками скелета; кожа на них имела вид футляра из пергамента, надетого на кости. Платье болталось на туловище, и нельзя было угадать, есть ли под ним кровь и плоть. Так и сдавалось, что там просто палка, которая заменяет спинной хребет горохового пугала. Наконец, верх совершенства этой угловатой натуры, голова узкая и длинная, как лезвие ножа, представляла очертания немыслимые и фантастические. Черты лица точно будто сталкивались в безумной скачке, и с какой стороны ни погляди, всё казалось, что видишь их в профиль. С этою физиономией, лукавою, насмешливою и далеко не обыденною, можно было позволять себе самую сумасбродную эксцентричность.
В силу украденных бумаг, де-Фоконьяк – таково было имя, принятое этим странным лицом – носил титул маркиза; не взирая на свое сходство с героем Сервантеса или, быть может, именно вследствие этого, он имел вид настоящего вельможи. Он принадлежал к числу людей, которые могут носить старомодное платье, высказывать самые уморительные притязания, позволять себе самое отчаянное буффонство и не казаться смешными. Можно было смеяться над его сумасбродными выходками, но никак не над ним. Склад его ума и обращение носили отпечаток времён Регентства[2]. Этим сглаживалось всё.
Де-Фоконьяк был одет, как одевались за десять лет перед этим, во время Директории, щеголи под названием «невообразимых». Костюм его был богат; цветом и покроем он представлял преувеличение устаревших, сумасбродных мод, но тем не менее производил большой эффект и шёл к нему как нельзя лучше. Панталоны светло-жёлтого цвета типа симилора[3] и полированной стали по обеим сторонам украшались бесчисленными брелоками. Затем фрак яблочного цвета, с талией между лопаток, заканчивался предлинными, узкими фалдами, точно два хвоста ящериц, и лиловый жилет покрывал своими чудовищными отворотами часть фрака, каждая пуговица которого состояла из женского портрета под стеклом и в медном вызолоченном ободке. В минуты откровенности де-Фоконьяк скромно сознавался, что эти миниатюры были трофеями его побед над прекрасным полом.
– Впрочем, – прибавлял он: – не думайте, чтобы случайная прихоть разместила эти воспоминания в том порядке, в каком они разложены теперь. Портреты женщин, которых я любил более всех, пришиты здесь, на моем сердце.
Он указывал на левый отворот фрака.
– Портреты тех, которые мне надоедали, – продолжал он: – я ношу на спине. А негодницы, которых я презираю, те сидят на концах фалд и болтаются у меня сзади.
Эти слова характеризуют человека. Таковы были два предводителя шайки Кротов, историю которой мы изложим в двух словах. Эта шайка разбойников бесспорно наделала наиболее хлопот полиций Фушэ во времена Директории[4], Консульства[5] и Империи. Предводитель её был бы известен не менее самых знаменитых разбойников, если б газетам не было запрещено писать о нём. Шайка Кротов была известна только вне Франции, так как иностранные газеты долгое время наполняли свои столбцы её бесчисленными подвигами. Во Франций о ней с умыслом хранили молчание и только говорилось в высших сферах, да в тех краях, где она производила опустошения.
В эпоху, к которой относится начало этого рассказа, она обошла юг, восток и запад; везде она была ужасом богатых, отчаянием жандармов. Поймать её оказывалось невозможно; она была неуловима. Крестьяне назвали ее шайкой Кротов, потому что, подобно кротам, эти разбойники скрывались и точно будто исчезали под землею.
Они опустошили окрестности Тулона, Марселя и Ниццы с неслыханною дерзостью; они даже ограбили дом морского префекта, в Тулоне похитили любовницу главного комиссара, сожгли шесть домов и волновали город в течение целой ночи. В Марселе повторилось то же. В Ницце произведены были похищения трёх банкиров и в одном ущелье было победоносно отражено нападение двух батальонов пехоты, хотя и с потерею девяноста человек убитыми и двухсот шести ранеными. Потом в Альби разбойники ограбили казначейство и расстреляли жандармского капитана, который побоями хотел вынудить пастуха дать о них сведения. Словом, шайка Кротов распространяла ужас повсюду и нарушала общественные права, не взирая на полицейскую власть.
