— Были там чувства, — ледяным голосом произносит Адам. — Я понятия не имею, почему он так и не женился на ней, но уверен, что он горячо любил ее. Правда, на нас с Джеймсом ему было ровным счетом наплевать, — говорит он. — Он любил ее одну. И все время заботился о ней. Он бывал у нас дома несколько раз в месяц, и тогда я должен был сидеть в своей комнате и не высовываться. И вести себя очень тихо. Я должен был стучаться из своей собственной комнаты, чтобы выйти, даже если мне нужно было пройти в туалет. И он жутко бесился, когда мама выпускала меня. Он не хотел даже видеть меня, только в самых крайних случаях, когда это было неизбежно. Матери приходилось тайком приносить мне обед в комнату, чтобы он не злился на нее. Он каждый раз напоминал мне о том, что я слишком много ем и что она почти ничего не оставляет себе. — Он качает головой. — А когда родился Джеймс, дела у нас пошли еще хуже, он стал просто невыносим.
Адам часто моргает, как будто внезапно стал хуже видеть.
Он набирает в легкие воздух и продолжает:
— Когда она умерла, он только и делал, что обвинял меня в ее смерти. Он постоянно напоминал мне о том, что именно из-за меня она заболела, а потом ее не стало. Будто бы мне всегда было нужно много еды, а она в это время сама недоедала, будто она ослабла именно из-за того, что без конца занималась нами, кормила нас и вообще… посвятила нам всю себя целиком. Нам, мне и Джеймсу. — Он сдвигает брови. — И я тогда верил ему. Я считал, что именно по этой причине он все время уходил от нас. Мне казалось, что он таким образом хочет наказать нас. Я думал, что заслуживаю такого к себе отношения.
Мне страшно говорить.
— А потом он просто… то есть его, собственно, никогда и рядом-то не было, когда я рос, — поясняет Адам. — И всегда он был негодяем. А когда она умерла… у него крыша поехала конкретно. Он стал приходить исключительно для того, чтобы нажраться. Он заставлял меня стоять перед ним, а сам кидался в меня пустыми бутылками. И не дай бог — я пригнусь или увернусь от летящей мне в голову бутылки… — Он шумно сглатывает. — Вот и все, чем он занимался у нас дома, — продолжает Адам, уже гораздо тише. — Он придет, напьется и избивает меня до полусмерти. Когда мне исполнилось четырнадцать, он вообще перестал к нам приходить. — Адам смотрит на собственные ладони. — Он присылал нам какие-то деньги каждый месяц, чтобы мы не сдохли от голода, а потом… — Пауза. — Через пару лет я получил письмо-извещение от нашего нового правительства, в котором говорилось, что наш отец погиб. Я посчитал, что он скорее, всего как всегда, напился и влип в какую-то историю. Может, попал под машину. Или утонул в океане. Впрочем, это было уже не так важно. Я радовался тому, что его больше нет, но мне пришлось бросить школу. Я записался в армию, потому что денег больше мне достать было негде, а Джеймса нужно кормить. И никакой работы для меня не предвиделось.
Адам трясет головой.
— Он ничего нам не оставил, ни единой монетки, ни кусочка хлеба. Мало того, вот сейчас я сижу здесь, в этом танке, и пытаюсь скрыться от всемирной войны, которую срежиссировал мой собственный папаша. — Он смеется каким-то пустым, неестественным смехом. — А вторая никчемная личность на этой планете лежит в данный момент без сознания у меня на коленях. — Адам снова заходится демоническим хохотом. Он будто не верит в происходящее. Он запустил пятерню себе в волосы и тянет их за корни. — И он мой брат. Моя плоть и кровь. Мой отец вел совершенно отдельную от моей семьи жизнь, о которой я не знал ровным счетом ничего, и вместо того чтобы достойно умереть, он оставляет мне в наследство, так сказать, братца, который не так давно пытал меня на бойне, намереваясь убить. — Он проводит рукой по своему лицу. Внезапно внутри его как будто что-то ломается, трескается, и он теряет над собой контроль. Ему приходится сжать руки в кулаки и приложить их ко лбу. — Он должен умереть, — выдавливает Адам.
Я затаила дыхание, я больше не дышу, и он заканчивает свою мысль:
— Я говорю про отца. Я должен убить его.
Даже не знаю, с чего начать.
Боль Адама — это горсть камушков, брошенных мне в лицо, пучок соломы, засунутый мне в горло. У него нет родителей, только отец, который бил его и унижал, а потом бросил лишь для того, чтобы разрушить весь мир. В довершение всего он «завещает» ему новоявленного братца, который представляет собой полную противоположность Адаму, если такое вообще можно себе представить.