Я осторожно дохожу до того самого темного места в коридоре, чтобы сказать Уорнеру, что теперь мне придется уйти и я не смогу продолжить нашу беседу, но я тщетно прищуриваюсь, вглядываясь в полный мрак.
Я в смятении оглядываюсь вокруг.
Но Уорнера здесь нет. Он уже ушел.
Для того чтобы умереть, не надо ничего делать.
Мы можем прятаться в кладовке под лестницей всю свою жизнь, но смерть все равно найдет нас. Она придет в невидимом плаще, взмахнет волшебной палочкой и заберет нас с собой как раз в тот момент, когда мы меньше всего ожидаем встретить ее. Она сотрет все следы нашего существования на этой земле, и причем все это она сделает совершенно бесплатно. И она ничего не попросит взамен. Она отвесит глубокий поклон на наших похоронах, примет похвалу и одобрение за хорошо проделанную работу и тихо исчезнет.
А вот жить, например, гораздо сложнее. Есть одна вещь, которую мы постоянно делаем и о которой нельзя забывать.
Мы постоянно дышим.
Вдыхаем воздух и выдыхаем. Каждый день, каждый час-минуту-секунду мы должны дышать, нравится нам это или нет. Даже когда мы стремимся задушить свои надежды и мечты, мы все равно при этом продолжаем дышать. Когда мы иссушаем или продаем чувство собственного достоинства какому-то незнакомцу на углу, мы тем временем все равно дышим. Мы дышим, когда ошибаемся, дышим, когда оказываемся правы, мы дышим даже тогда, когда срываемся с края обрыва и слишком рано летим в могилу. И по-другому у нас не получится.
Поэтому я дышу.
Я считаю все ступеньки по дороге к петле, свисающей с потолка моего существования, потом я считаю, сколько раз я вела себя крайне глупо, и чисел мне уже не хватает.
Кенджи сегодня чуть не умер.
И все из-за меня.
Я виновата в том, что Адам и Уорнер подрались. Я виновата в том, что встала между ними. Моя вина заключается еще и в том, что Кенджи пришлось растаскивать их, и, если бы я не вмешалась и не стояла между драчунами, Кенджи был бы сейчас в полном порядке.
И вот я стою сейчас рядом. Смотрю на него.
Он едва дышит, и я умоляю его не останавливаться. Я прошу его делать только одно, то, что сейчас действительно важно. Больше мне ничего не надо. Я умоляю его держаться, выстоять, но он меня не слышит. Он не может слышать меня, а мне так нужно, чтобы он выкарабкался. Мне нужно, чтобы он выжил и поправился. Мне нужно, чтобы он дышал и продолжал дышать.
Он мне нужен сам.
Каслу, в общем, нечего было добавить.
Все сейчас столпились здесь. Кто-то умудрился прорваться в медицинский сектор, кто-то остался в коридоре и молча смотрит через стекло. Касл произнес небольшую речь о том, что мы должны держаться вместе, потому что мы одна семья, и если мы будем считать, что у нас нет друг друга, тогда кто вообще у нас есть? Он отметил, что сейчас мы все перепуганы, конечно же, но именно сейчас мы должны, как никогда, поддерживать друг друга. Сейчас настало время соединиться и вместе дать отпор врагу, сказал он, и отвоевать свой мир, вернуть его себе.
— Настало наше время, — сказал он. — Мы немного отложим завтрашнее выступление, чтобы все имели возможность позавтракать вместе. Мы не можем вступать в бой разделенными, — продолжал он. — Мы должны верить в себя и друг в друга. Не торопитесь утром, успокойтесь, пусть мир пребывает в вашей душе и в вашем сердце. А после завтрака мы двинемся в путь. Все как один.
— А как же Кенджи? — спросил кто-то, и я вздрогнула, услышав знакомый голос.
Джеймс. Он стоял здесь же, сжимая кулачки. На его щеках остались следы от слез, нижняя губа у него до сих пор дрожала, и он даже не пытался скрыть боль в голосе.
Мое сердце разрывалось пополам.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Касл.
— Он пойдет драться завтра? — потребовал ответа Джеймс, шмыгая носом, чтобы снова не расплакаться. Его кулаки задрожали. — Он хочет сражаться завтра вместе со всеми. Он мне сам говорил.
Касл сморщился, не в силах ответить мальчику сразу же. Прошло несколько секунд, прежде чем он начал:
— Я… я думаю, что Кенджи вряд ли завтра будет в состоянии присоединиться к нам. Но возможно, — тут же добавил он, — ты сам останешься здесь с ним и составишь ему компанию?
Джеймс промолчал. Он внимательно смотрел на Касла. Потом перевел взгляд на Кенджи. Мальчик несколько раз моргнул, потом пробрался сквозь толпу и забрался на кровать к Кенджи. Устроился рядом с ним и моментально заснул.
Мы все приняли это за знак того, что нам пришла пора удалиться.
Именно так. Всем, кроме меня, Адама, Касла и девушек. Интересно, что все здесь называют Соню и Сару одним словом: «девушки», как будто кроме них в «Омеге пойнт» больше девушек нет. Конечно, они тут есть. Я не могу сказать, как так вышло, что к ним прилипло это прозвище, и, может быть, мне было бы даже интересно это узнать, но я сильно вымоталась, и мне сейчас не до этого.