Создается такое впечатление, что большую часть дня он проводит… невидимым.
— Да уж, — не спеша, произносит он, медленно кивая и прохаживаясь по комнате, сложив руки за спиной, — вы там в коридоре целое шоу устроили. Таких представлений тут у нас, под землей, давно не показывали.
Унижение и подавленность.
Я окутана ими. Разрисована ими. Я зарыта в них.
— То есть я не могу не процитировать последнюю строчку. Как там? «Жаль, что я так сильно люблю тебя». Гениально. Правда-правда, очень мило. Мне даже показалось, что Уинстон пустил слезу…
— ЗАТКНИСЬ, КЕНДЖИ!
— Я же серьезно! — обижается он. — Это было… ну, я даже не знаю. Типа красиво, что ли. Я и не знал, что у вас, ребята, так все далеко зашло.
Я подтягиваю колени к груди, забиваясь подальше в угол, прячу лицо в ладони.
— Не обижайся, но я сейчас действительно не хочу ни с кем разговаривать. Ладно?
— Нет. Не ладно, — отвечает он. — Мы с тобой должны работать.
— Нет.
— Давай же, — не отстает он. — Вставай! — Он хватает меня за руку и тянет так, что я вынуждена подняться на ноги. Я наугад пытаюсь врезать ему, но неудачно.
Я сердито тру щеки, убираю следы от слез.
— Мне совсем не до твоих шуточек, Кенджи. Пожалуйста, просто уходи. Оставь меня в покое.
— А никто и не собирается шутить, — спокойно отзывается он и берет в руки один из кирпичей, сложенных у стены. — И война в мире не прекратится только оттого, что ты рассталась со своим парнем.
Я смотрю на него, сжав кулаки, и мне хочется пронзительно закричать.
Похоже, ему до моего настроения нет дела.
— И что ты здесь делаешь? — спрашивает он. — Ты сидишь вот тут и пытаешься… что? — Он взвешивает кирпич в руке. — Ломать вот это?
Я побеждена и сдаюсь. Еще больше сжимаюсь в своем углу.
— Я не знаю, — говорю я. Шмыгаю носом, чтобы избавиться от последней слезинки. Пытаюсь вытереть нос. — Касл без конца повторял мне, что нужно «сконцентрироваться» и «обуздать энергию». — Я жестом показываю в воздухе кавычки, чтобы он понял, что я имею в виду. — Но все, что я знаю, так это то, что я могу ломать вещи. Но я понятия не имею, как и почему это происходит. Поэтому я не представляю себе, как он может ожидать от меня, что мне удастся повторить все то, что я когда-то натворила. Я же тогда не знала, что делаю. Правда, то, что я делаю сейчас, мне тоже не совсем понятно. Ничего не изменилось.
— Держись, — говорит Кенджи. Он кладет кирпич назад, а сам падает на коврик напротив меня. Он растягивается на полу на спине, удобно располагает руки под головой и смотрит в потолок. — Так о чем мы с тобой говорили? Какие события ты должна повторить?
Я тоже устраиваюсь на ковриках, повторяя позу Кенджи. Между нашими головами остается всего несколько сантиметров.
— Помнишь бетон, который я проломила в пыточной камере у Уорнера? И металлическую дверь, на которую набросилась, когда искала Адама? — Голос у меня срывается, и мне приходится закрыть глаза, чтобы подавить боль.
Кенджи что-то ворчит себе под нос. Я чувствую, что он понимающе кивает.
— Ну, хорошо. Ну а что касается Касла, то он считает, что в тебе заключается нечто гораздо большее, чем просто проблема с прикасанием, так сказать. Может быть, у тебя имеется сверхчеловеческая сила или что-то вроде того. — Пауза. Потом: — Так тебе понятно?
— Вроде да.
— Так что же случилось? — спрашивает он и наклоняет голову так, чтобы иметь возможность видеть меня. — Когда ты окончательно взбесилась, был ли какой-то момент или что-то, что могло сыграть роль спускового крючка, если можно так выразиться?
Я мотаю головой.
— Я действительно ничего об этом не знаю. Когда это происходит, как будто… как будто я схожу с ума и перестаю что-либо соображать, — говорю я. — В моей голове что-то меняется, и я… становлюсь какой-то безумной. То есть совершенно ненормальной официально. — Я бросаю на него быстрый взгляд, но на его лице не возникает никаких эмоций. Он просто моргает и ждет, кода я закончу свою речь. Поэтому я набираю в легкие побольше воздуха и продолжаю: — Ну, как будто я не могу больше разумно мыслить. Меня словно парализует адреналин, и я уже не в состоянии остановиться и контролировать свои поступки. Как только это сумасшествие овладевает мною, ему сразу же требуется выход. Мне непременно нужно до чего-нибудь дотронуться. Надо выпустить его наружу.
Кенджи переворачивается и подпирает голову рукой, уперев локоть в коврик. Смотрит на меня.
— А от чего ты становишься безумной? — спрашивает он. — Что ты тогда чувствовала? И это с тобой случается только тогда, когда ты действительно начинаешь беситься?
Я раздумываю ровно одну секунду.