— Такого никогда не случалось. — Он тяжело вздыхает. — Ни разу за все девятнадцать лет он ни о чем меня не просил. Трудно в такое поверить, да? Ну, надо отдать должное и мне, конечно. Я воспитал его достойным человеком. Учил его быть всегда уверенным в своих силах, выдержанным и свободным от предрассудков, не обремененным всевозможными желаниями, которые портят большинство мужчин. Вот почему мне было особенно мучительно слышать от него это жалкое блеяние, когда он просил сохранить тебе жизнь. — Он качает головой. — Но одновременно с этим он сумел заинтриговать меня. Я должен был увидеть тебя своими собственными глазами. Я должен был понять, что же такого особенного он сумел разглядеть, что же позволило ему совершить такую непростительную ошибку. Правда, если уж быть откровенным до конца, — заявляет он, — я не думал, что ты вообще покажешься здесь. — Он вынимает из кармана руку и начинает жестикулировать. — То есть я, конечно, надеялся на нашу встречу. Но при этом я полагал, что даже если ты осмелишься показаться, то обязательно при поддержке своих соратников. Но вот ты пришла в этом жутком костюме из спандекса, — он не может сдержаться и громко хохочет, — причем совершенно одна. — Он внимательно смотрит на меня. — Как это глупо. Правда, смело. Мне это нравится. Я всегда восхищался отвагой. Ну, как бы там ни было, я вызвал тебя сюда, чтобы хорошенько проучить своего сына. Мне очень хотелось убить тебя, — говорит он, начиная медленно прохаживаться по комнате. — И я предпочел сделать это в таком месте, чтобы он все видел сам. Война — штука грязная, — добавляет он, небрежно махнув рукой, — так что всегда легко запутаться, кого убили, и как убили, и кто именно убил, и так далее и тому подобное. Мне же хотелось, чтобы эта смерть стала по возможности простой и понятной. Чтобы до него наконец дошло, что такие привязанности, в конце концов, недопустимы. И я, как отец, обязан прекратить все это сам.
У меня во рту образовался тяжеленный камень, который я не в силах выплюнуть. Мне плохо, мне так плохо, мне очень плохо. Оказывается, этот человек гораздо страшнее, чем я могла себе представить.
Я начинаю говорить, но мой голос сейчас больше похож на хриплый шепот:
— Так почему бы вам вот так просто не убить меня?
Он колеблется, но потом начинает:
— Я и сам не знаю. Я понятия не имел, что ты окажешься такой прекрасной. Кажется, раньше сын не говорил мне, что ты настолько красива. А красоту всегда жалко убивать. — Он вздыхает. — Кроме того, ты удивила меня. Ты прибыла сюда точно по времени. Совершенно одна. Ты действительно решила пожертвовать собой, чтобы спасти этих бездарей, которые были настолько глупы, что позволили схватить себя.
Он набирает в легкие воздух.
— Может быть, мы могли бы оставить тебя себе. Если даже от тебя не было бы пользы, это было бы крайне занятно. — Он задумчиво наклоняет голову вбок. — Правда, при этом тебя пришлось бы забрать с собой в командный пункт стратегического назначения, потому что своему сыну я больше не доверяю. Я давал ему шанс проявить себя, но он не оправдал мои надежды.
— Спасибо за предложение, — заверяю я его, отчаянно сражаясь со змеями, извивающимися у меня в жилах, и стараясь не замечать вишневый сироп, капающий у меня с шеи. — Но я лучше из окна выброшусь.
Его смех напоминает мне звон сотни крохотных колокольчиков — такой он беззаботный и заразительный.
— Боже мой! — Он улыбается, такой счастливый и искренний. Качает головой. Потом поворачивается и зовет кого-то из соседней комнаты или их кухни, я точно не уверена. При этом он говорит: — Сынок, не зайдешь ли ты к нам?
Я плохо соображаю, но мне кажется, что бывают такие моменты, когда ты почти умираешь, или вот-вот взорвешься, или ты словно находишься на два метра под землей и тебе никак не отыскать выход, и вдруг кто-то в этот отчаянный момент льет тебе на волосы бензин и зажигает спичку.
Я чувствую, как все внутри меня загорается.
Уорнер тоже здесь.
Он появляется в двери как раз напротив того места, где стою я, и выглядит точно так же, как и в последний раз, когда я видела его. Золотистые волосы, идеальная кожа и очень яркие глаза цвета бледного изумруда. Удивительно красивое лицо, унаследованное, как я теперь поняла, от отца. У него настолько привлекательная внешность, что трудно поверить, будто такие люди существуют в реальной жизни. Все черты лица исключительно правильные, симметрия настолько очевидна, что оно практически оскорбительно в своем совершенстве. Никто не должен желать иметь такое лицо. Оно непременно приведет к проблемам, потому что везде должна быть компенсация, и если лицо настолько прекрасно, значит, не все остальное идеально.
Все это утрировано.
Слишком много информации для меня.