В неисправленной стенограмме выступления Сталина 4 мая 1935 года было написано: «Кадры в армии — это очень ценное дело, это из всех капиталов, существующих в мире, самый ценный капитал». Однако в выправленной стенограмме речь шла не только об армии. Это выступление, опубликованное в газетах, а затем в сборнике «Вопросы ленинизма», было посвящено не летчикам и не армии, а проблемам всей страны: «Раньше мы говорили, что „техника решает всё“. Этот лозунг помог нам в том отношении, что мы ликвидировали голод в области техники. Это очень хорошо. Но это далеко недостаточно. Чтобы привести технику в движение и использовать её до дна, нужны люди, овладевшие техникой, нужны кадры, способные освоить и использовать эту технику по всем правилам искусства. Техника без людей, овладевших техникой, может и должна дать чудеса. Если бы на наших первоклассных заводах и фабриках, в наших совхозах и колхозах, на нашем транспорте, в нашей Красной Армии имелось достаточное количество кадров, способных оседлать эту технику, страна получила бы эффекта втрое и вчетверо больше, чем она имеет теперь. Вот почему упор должен быть сделан теперь на людях, на кадрах, на работниках, овладевших техникой. Вот почему старый лозунг — „техника решает всё“, является отражением уже пройденного периода, когда у нас был голод в области техники, — должен быть заменён новым лозунгом, лозунгом о том, что „кадры решают всё“».
Сталин не ограничился провозглашением новой политической установки. Он обрушивался на руководящих работников, правда, не называя их поименно: «Можно ли сказать, что наши люди поняли и осознали полностью великое значение этого нового лозунга? Я этого не сказал бы. В противном случае мы не имели бы того безобразного отношения к людям, к кадрам, к работникам, которые наблюдаем нередко в нашей практике. Лозунг „кадры решают всё“ — требует, чтобы наши руководители проявляли самое заботливое отношение к нашим работникам, к „малым“ и „большим“, в какой бы области они ни работали, выращивали их заботливо, помогали им, когда они нуждаются в поддержке, поощряли их, когда они показывают первые успехи, выдвигали их вперёд и т. д. А между тем на деле мы имеем в целом ряде случаев факты бездушно-бюрократического и прямо безобразного отношения к работникам. Этим, собственно, и объясняется, что вместо того, чтобы изучать людей и только после изучения ставить их на посты, нередко швыряются людьми, как пешками. Ценить машины и рапортовать о том, сколько у нас имеется техники на заводах и фабриках, — научились. Но я не знаю ни одного случая, где бы с такой же охотой рапортовали о том, сколько людей мы вырастили за такой-то период и как мы помогли людям в том, чтобы они росли и закалялись в работе. Чем это объясняется? Объясняется это тем, что у нас не научились ещё ценить людей, ценить работников, ценить кадры».
Сталин не ограничился этими осуждениями, а сравнил анонимных руководящих работников с малограмотными крестьянами, с которыми ему довелось встретиться во время Туруханской ссылки. Он сказал: «Я вспоминаю случай в Сибири, где я был одно время в ссылке. Дело было весной, во время половодья. Человек тридцать ушло на реку ловить лес, унесенный разбушевавшейся громадной рекой. К вечеру вернулись они в деревню, но без одного товарища. На вопрос о том, где же тридцатый, они равнодушно ответили, что тридцатый „остался там“. На мой вопрос: „как же так, остался?“ они с тем же равнодушием ответили: „чегож там еще спрашивать, утонул, стало быть“. И тут же один из них стал торопиться куда-то, заявив, что „надо бы пойти кобылу напоить“. На мой упрек, что они скотину жалеют больше, чем людей, один из них ответил при общем одобрении остальных: „Чтож нам жалеть людей-то? Людей мы завсегда сделать можем. А вот кобылу… попробуй-ка сделать кобылу“».
Следует учесть, что Сталин был воспитанником кавказской культуры.
Среди его соплеменников было принято, что кончина близкого человека погружала его родных, а также значительный круг друзей, знакомых и даже далеких родственников в глубокую и долгую скорбь. Знаменательно, что непосредственной причиной исключения Сталина из семинарии была его задержка на похоронах одного своего родственника. Юный Джугашвили писал в объяснительной записке, что он был вынужден задержаться и просрочить разрешенный срок для возвращения в семинарию, потому что родные покойного упрашивали его остаться еще пару дней, а он не посмел отказать убитым горем людям.
