Я смотрю на Макса. Он спихивает с меня тело отца Ланы. Наконец я больше не чувствую его веса и жадно хватаю ртом воздух, засасывая в себя весь кислород, какой только могу. Макс бросает пистолет и смотрит на меня.
Его лицо белое как мел, глаза горят безумием. На его щеках брызги крови отца Ланы.
– Поговори со мной, – умоляет он. И тогда я моргаю. Это всего лишь миг. Но когда я снова открываю глаза, Макс – это Лахлан. Невероятно.
Мой разум играет со мной в игры. Или же меня разыгрывает весь мир? Кто знает? В любом случае я отчаянно моргаю, в надежде, что ошибаюсь. Но Лахлан по-прежнему здесь, одетый в одежду, которая несколько секунд назад была на Максе, и с брызгами крови на лице. Он держит меня под мышки.
Он усаживает меня к себе на колени и обхватывает мою голову. Я лежу как тряпичная кукла, мои руки безвольно свисают. Мои глаза слипаются, и, когда это происходит, передо мной всплывает воспоминание.
Оно медленно разворачивается передо мной, и мне ничего не остается, кроме как запомнить все, что произошло. Лана играет на черном асфальте, хотя это может быть и не она, потому что я помню, как сидела там и рисовала. Помню разбросанные вокруг кусочки мела. Я напеваю песню, которой научила меня няня. Мне всего одиннадцать. Солнце согревает мне спину, но это приятно. Я упорно продолжаю рисовать, и когда мое творение готово, я сворачиваюсь клубком прямо на горячем асфальте и засыпаю. На этом мое воспоминание заканчивается. Помню лишь солнечный летний день. Но Лана дарит мне остальную его часть. Я вижу, как мой отец нашел меня спящей. Он в ярости. Он спрашивает, что, черт возьми, я делаю. Я нервно отвечаю, что сплю. Он слегка прищуривается. Смотрит на асфальт и спрашивает, что это такое. Я встаю и смотрю на свой рисунок. На черном асфальте начерчен контур тела. У него нет глаз, носа, рта или даже волос. Но я дала ему сердце. Потому что в моем одиннадцатилетнем сознании это было все, что ему было нужно, и этот контур крепко держит меня в своих руках. Я нарисовала отца, о котором всегда мечтала.
Он принимал мою любовь, а взамен безоговорочно любил меня. На этом черном асфальте было то, чего у меня никогда не было. Отец обрушился на меня за то, что я испортила подъездную дорожку. Велел мне взять шланг и вымыть ее, а затем вымыться самой. Когда я вымылась, он изнасиловал меня.
Меня начинает бить дрожь.
Вся боль, которую я чувствовала, стала темной душой, которая переплеталась с другой душой – чистой. Тьма передает свои черные воспоминания в надежде на то, что чистота чистых воспоминаний заглушит всю ее боль.
Чьи-то руки сжимают меня еще крепче. «Продолжай сжимать, продолжай держать меня», – думаю я про себя. Может, тогда вся эта боль, все эти муки покинут мое тело.
Я смотрю вниз и понимаю, что кровь моего отца растекается по полу, проникая между половицами. Держащее меня тело отстраняется. Я смотрю Лахлану в глаза.
– Прости, что так получилось, – хрипло шепчет он.
Эта боль моя, и только моя. Меня бьет такая сильная дрожь, что, кажется, еще миг – и я начну корчиться в конвульсиях. Но потом время ускоряется. Я вижу доктора Ратледж. Она стоит в дверях. Она видит все, и ее лицо мгновенно бледнеет. Она смотрит то на пистолет, то на Лахлана. Ей сразу становится понятно, что тут произошло.
Затем она смотрит на меня. Нет, не глазами врача, она смотрит на меня с печалью и пониманием обычного человека. И я понимаю: она знала, знала все это время. Отбрасывая ногой щепки, отколотые от двери, она входит в комнату.
– Что случилось? – спрашивает она.
Лахлан не оборачивается. Его губы плотно сжаты, ноздри раздуваются, взгляд устремлен в пространство.
– Я застукал его. Я… – Он крепче обнимает меня. – Я все видел. Я видел, как он… – Его голос хрипит, и он умолкает.
Доктор Ратледж медленно подходит к нам. Она касается плеча Лахлана, и он напрягается. Она тотчас делает шаг назад и быстро говорит:
– Это была самооборона, верно? Он собирался наброситься на вас, и вы были вынуждены защищаться.
Лахлан поворачивается и смотрит на доктора Ратледж.
– Вообще-то на самом деле…
– Лахлан, вам пришлось защищать себя и Наоми, – с нажимом произносит доктор Ратледж.
Лахлан кивает.
– Вот и все, – шепчет она. Не понятно, с кем она разговаривает, со мной или Лахланом?
За дверью раздаются шаги и бормотание голосов. В комнату входит моя мать. Она смотрит на безжизненное тело моего отца, и в ее глазах читаются самые разные чувства. В следующий миг самообладание изменяет ей. Она бросается к нему и обнимает его. Она так громко рыдает, что у меня звенит в ушах.
Мать заходится рыданиями, а доктор Ратледж звонит кому-то. Я знаю, что полицейские будут здесь через считаные минуты. Знаю, что они станут задавать мне вопросы. Мне и Лахлану. Знаю, что они увезут на каталке моего отца в черном пластиковом мешке.
