Может быть, Пушкин имел в виду и своё детство, свои прогулки с гувернанткой Анной Петровной в Юсуповском саду в Москве? Блестящий исследователь русской поэзии Г. А. Гуковский доказал, разбирая это стихотворение, что всё в нём, как у Данте, носит отвлечённый характер: школа – это в то же время и школа жизни; дети – это и род людской, люди, которых, по средневековому представлению, «ведёт, воспитывает и объединяет в семью христианская вера»; «величавая жена» – это и католическая церковь; отвлечённому средневековью противостоит «сочетание здоровых, прекрасных и вольных образов античного искусства», это новое, за которым непременно будет победа, ибо «новый мир властно влечёт душу героя, и он всё же убегает в сад, являющийся выражением нового мира, мира античной древности, и этот сад окружён символикой красоты и величия:
Заметим, что Пушкин поначалу колебался, какую строфическую форму выбрать для своего стихотворения. Он сперва пытался написать его другими строфами – октавами. Первоначальный набросок гласил:
О к т а в а – строфа из восьми строк, формула которой такая: аВаВаВсс. Она тоже далеко не безразлична к содержанию. Октава, как и терцины, итальянского происхождения. Ею написаны рыцарские поэмы эпохи Возрождения – «Неистовый Роланд» (1516) Лодовико Ариосто и «Освобожденный Иерусалим» (1575) Торквато Тассо. Октава была весьма распространённой строфой в пушкинское время, ею писали и серьёзные и шуточные сочинения. Пушкин использовал октаву и для своей глубоко лирической «Осени» (1830), и для комической поэмы, полной, однако, очень содержательных раздумий, – «Домик в Коломне» (1830). В ранней редакции «Домика» читаем такую строфу, позднее исключённую Пушкиным из текста поэмы (под «поэтами Юга», упомянутыми в первой строке, Пушкин имеет в виду как раз Ариосто и Тассо):
